«Атомные Ринки»

проза
Иван В. Кудишин

АТОМНЫЕ РИНКИ

Посвящается Ире и Марине.

1968 год.

-Двигатель горит!
Эта фраза живо заставляла подумать о завещании любого пилота бомбардировщика В-52. А если на борту находится горячий атомный реактор... Красный транспарант на приборной доске зловеще мигал уже несколько секунд, даже беглого взгляда в окно пилотской кабины было достаточно, чтобы волосы на голове встали дыбом: самый ближний к фюзеляжу двигатель по правому борту стал внезапно плеваться черным дымом.
Командир экипажа, мгновенно отреагировав, убрал подачу топлива к двигателю номер пять и включил систему пожаротушения.
-Как там дела, второй?
-Плохо, сэр. Движок ровно дымит, из сопла хлещет пена.
-Радист!
-Да, сэр!
-Дикки, передавай "мэйдэй" (международный радиосигнал бедствия – Авт.) и свяжись со штабом ВВС. Будем срочно просить посадку. А то и сами изжаримся, и дел натворим!
В переговоры вклинился голос начальника инженерной команды, обслуживавшей реактор:
-Командир, у нас, похоже, проблемы?
-Да, и серьезные. Глушите чертов котел и приготовьтесь сбросить его.
-Куда?! В море?
-В море! На землю! Куда угодно!! У нас скоро крыло прогорит.
Восьмимоторная "Стратосферная крепость" с эмблемами НАСА и Министерства энергетики США взлетела двадцать шесть часов назад с калифорнийской авиабазы Эдвардс и направилась в беспосадочный перелет вокруг Земли с работающим атомным реактором на борту. Целью полета являлось доказательство возможности применения атомной энергетической установки нового поколения на тяжелом бомбардировщике. Позади остался Атланический океан, Африка, Мадагаскар, Шри-Ланка, Сингапур, Филиппины, Австралия... Экипаж и специалисты, обслуживающие реактор, собирались принимать поздравления: оставалось «всего лишь» пересечь Тихий океан. Топлива хватало - последняя дозаправка прошла севернее австралийского порта Дарвин. И тут - на тебе! По опыту эксплуатации В-52 было известно, что пожар двигателя на этой машине ликвидировать очень трудно, почти невозможно. Огонь, перекинувшись на крыло, плавит и прожигает тоненькую обшивку, под которой расположены полупустые топливные баки...
...-Сэр, на связи штаб ВВС.
Голос генерала Чарлтона был слышен плохо, мешали атмосферные помехи:
-Слышим Ваш "мэйдэй". Ближайшая авиабаза, которая сможет Вас принять - это Сэйлемс-Гроувер в Новой Калифорнии.
-Но это же Сэнгамон, генерал.
-Президент поставлен в известность, он сейчас будет говорить с их руководством. Ждите связи с сэнгерами.
Штурман, не теряя времени, начал прокладывать курс на Сэйлемс-Гроувер. Двигатель дымил сильно и ровно, серый шлейф растянулся за самолетом на несколько километров. Система пожаротушения сработала неэффективно.
-Командир, шестой перегрелся. Отключаю. - сказал второй пилот и убрал подачу топлива к двигателю, находившемуся в одной гондоле с загоревшимся.
Пробежав глазами по приборной доске, командир связался с инженерной командой:
-Ребята, как дела?
-Стержни вдвинуты уже на треть, сэр. Еще минут через сорок можно будет сбросить реактор.
-Работайте. Как только закончите – за борт его!
-Понял!
-Сэнгамон на связи, сэр!
-Командир корабля полковник Стрэйкер.
-Мистер Стрэйкер, говорит авиабаза Сэнгамонских ВВС Сэйлемс-Гроувер. Мы даем Вам гражданский воздушный коридор 3Q - из соображений безопасности, под ним болота. Держим этот канал открытым для связи с вами. Высылаем истребитель для сопровождения.
-Боюсь, мы плохо знакомы со здешними воздушными трассами.
-Понял. Диктую координаты для Вашего штурмана...
Шлейф дыма из двигателя стал черным. Из сопла выбивались уже трепещущие оранжевые язычки пламени. Проседая, "Крепость" развернулась на новый курс. До Гроувера оставалось около часа лета.
...Командир базы Сэйлемс-Гроувер генерал Уолт Годуэлл, получив приказ принять В-52, распорядился очистить самую длинную полосу и подогнать к ней пять пожарных машин. Истребитель, получивший задание встретить злосчастную "Крепость", ревя турбинами, пронесся мимо командно-диспетчерского поста и начал набирать высоту.
Все меры были, вроде бы, приняты. И тут зазвонил телефон. Годуэлл снял трубку:
-Генерал Годуэлл.
-Говорит Бакнер, сэр. Мы предприняли меры по эвакуации людей?
-Вы о ком, майор? Персонал базы проинструктирован о возможной радиационной опасности.
-Я о той ферме на болотах. Она находится как раз под коридором 3Q.
Годуэлл от души выругался.
-Там есть телефон?
Нет, сэр. Придется, наверное, послать вертолет.
-О'кей. До расчетного времени посадки "Крепости" еще час. Сколько займет вся операция?
-Минут сорок.
-Действуйте!
Через полминуты над головой Годуэлла низко прошел на предельной скорости небольшой вертолет "Турбо-Ацтек".
В вертолете было шесть свободных мест. Если потесниться - семь. Командир машины Септимиус Лемэй обратился ко второму пилоту:
-Как думаешь, Тони, сколько там народу?
-Полагаю, человека три - четыре. А что, думаешь, больше?
-Закон бутерброда, Тони.
Тони Черповодски не ответил. Его отец, воевавший во Вторую мировую, учил его, что солдат должен привыкнуть рисковать своей жизнью. Для себя Тони решил, что если мест в вертолете не хватит, он останется на ферме.
Они летели низко, болотистые равнины с проблескивавшими тут и там лужами воды проносились под вертолетом. Лемэй не щадил двигатели: времени оставалось очень мало.
Наконец, после четверти часа этой безумной гонки, впереди оба они увидели группу приземистых строений, сгрудившихся на большом острове посреди болота. Лемэй потянул ручку управления на себя, вертолет задрал нос и погасил скорость. Поднимая тучу брызг, он завис над фермой. Лемэй огляделся в поисках места для посадки. Облюбовав широкую неровную лужайку с чахлой травой за домами, где стоял другой вертолет, видимо, хозяйский, командир мастерски притер "Ацтек" рядом с ним. Не дожидаясь, пока остановятся лопасти, Лемэй и Тони отстегнули ремни и выпрыгнули наружу. К ним уже бежали люди.
Вместо приветствия пожилой мужчина - гигант в старой болоньевой ветровке и джинсах неопределенного цвета, неприветливо уставившись на вертолетчиков, произнес:
-Н-ну?
-Мистер Лаймонгуд, я полагаю? - осведомился Тони.
-Ну-у...
-Мы должны, по предписанию нашего командования, эвакуировать людей с Вашей фермы. Скорее всего, ненадолго. Собирайтесь, на сборы десять минут.
-В чем проблема, малыш? - хмуро спросил Лаймонгуд.
-Самолет с атомным оружием на борту терпит бедствие неподалеку. Возможно радиоактивное заражение. Пожалуйста, хватит вопросов! Собирайтесь.
-Хорошо, сынок, да только мы все в вашу барбухайку не влезем.
-Сколько народу-то?
-Двенадцать человек.
-А как же Ваш вертолет?
-Поломался, сукин сын. Что-то пустячное с зажиганием, но заводиться не хочет.
-Так, мистер Лаймонгуд, Вы собирайте людей, Тони, готовь наш вертолет, а я посмотрю, что там сломалось. - сказал Лемэй и поспешил к «Беллайрусу» Лаймонгуда.
Тони забрался в кабину и запустил двигатели. Лопасти стали медленно вращаться на холостом ходу. Лемэй уже поднял капот на борту хозяйского вертолета и копался внутри, через минуту он вскочил в кабину и стал пытаться запустить двигатель. Заверещал стартер, мотор чихнул и смолк. Тони взглянул на таймер: прошло уже двадцать три с половиной минуты с момента их взлета. "Опаздываем..."- подумал он и взглянул в сторону строений фермы: оттуда бежали люди, в основном - женщины с детьми. В их толпе выделялась могучая фигура Лаймонгуда. Лемэй вылез из кабины и, ругаясь, побежал к "Ацтеку".
-Не заводится, железка идиотская! А этих-то сколько!
-Без паники, Септи, детей много.
На всех сидениях "Ацтека", кроме пилотского, разместили взрослых - пятерых женщин и троих мужчин. Хныкающих детей в возрасте где-то от трех до пяти с грехом пополам усадили взрослым на колени. Тони уселся на порожке сдвижной двери - внутри места уже попросту не было. Септи потянул ручку газа, вертолет, судорожно хлопая лопастями и ревя турбинами, приподнялся над землей на метр, завис и плюхнулся обратно. Почти двукратная перегрузка не давала ему взлететь. Дети дружно заревели в голос. Септи попробовал еще раз, увеличив мощность до чрезвычайной. На этот раз все прошло успешнее: машина зависла и стала набирать высоту и скорость. В этот момент на приборной доске вспыхнул транспарант "Перегрев двигателей". Лемэй выключил чрезвычайный режим, вертолет ощутимо просел, почти коснувшись лыжами травы. А впереди, как на грех, оказалась теплица с шампиньонами. Тони чертыхнулся и спрыгнул вниз. Вертолет, став легче, вновь взмыл и, зацепив конек тепличной крыши, перемахнул через постройку.
Мягко приземлившись на траву, Тони встал и проводил вертолет взглядом. Септи удалось набрать высоту, и машина понеслась в сторону Гроувера. Раздался требовательный писк вызова портативной рации Тони. Он вынул ее из брезентового гнезда на бронежилете и ответил:
-Черповодски на связи.
Голос Септи дрожал от бешенства:
-Тони, кретин, зачем это проклятое геройство?! Я возвращаюсь за тобой. Прием.
-Только попробуй, Септи, и я больше в жизни тебе руки не подам. Спаси их, я здесь пережду. Прием.
-Альтруист вонючий! Подумай о своей жене, о матери... Ты же по ночам светиться будешь! Я возвращаюсь. Прием.
-Ты хочешь, чтобы все твои пассажиры тоже светились по ночам? Перестань паниковать, Септи, нет никакой гарантии, что эта дрянь рухнет именно сюда. Делай свое дело. Связь закончил.
Отключив рацию, Тони подошел к крыльцу дома Лаймонгудов, сел на ступеньки и стал вглядываться в горизонт на юго-западе, откуда следовало ожидать появления В-52.
...Огонь объял уже оба двигателя связки. Сквозь плотное тело пламени летчики видели, как плавится и теряет форму обшивка гондолы. Начинал гореть пилон. Полковник Стрэйкер, поседевший за последние двадцать минут, тянул к Сэйлемс - Гроуверу. Прямо над пилотской кабиной висел сэнгамонский истребитель, сопровождающий "Крепость". В-52 летел уже над болотами на высоте пять километров.
-Сэр, реактор заглушен, готов к сбросу. - раздалось в наушниках.
Вместо ответа командир нажал кнопку открывания створок грузоотсека, а когда лампочка на пульте подтвердила, что они открыты, Стрэйкер, облегченно вздохнув, нажал гашетку сброса. Гигантский цилиндр выпал из брюха "Крепости" и устремился вниз.
Реактор был снабжен парашютной системой, обеспечивавшей его безопасный сброс. Но в ней что-то не заладилось: один парашют вышел из контейнера раньше времени и зацепился за створку бомбоотсека. Майлар купола с треском разорвался, и реактор теперь падал с большей, чем допускалось, скоростью, да еще и самым уязвимым местом - системой охлаждения - вниз.
Тони видел, как от горящего самолета высоко в безоблачном небе отделилось нечто и стало снижаться на парашютах. Молодому летчику стало не по себе: уж очень сильно это походило на атомное бомбометание. "Да ведь так оно и есть…" - подумал он, всматриваясь. Сброшенный самолетом длинный ярко-желтый цилиндр падал чересчур быстро. Снижался он с большим креном, из-за того, что с одной стороны его держало четыре парашюта, а с другой - три. Громада цилиндра рухнула в болото в полукилометре от фермы. Еще не погасшие купола скрыли клубы густого белого пара, до Тони долетело зловещее шипение. Пар понесло ветром на ферму...
Септи прилетел за ним через час. "Крепость" села благополучно, пожар погасили. Лемэй вместо привычного летного обмундирования облачился в громоздкий противорадиационный костюм. Он не приземлялся, Тони вскочил в кабину висящего в полуметре от земли вертолета. Септи всю дорогу до базы приглушенно сквозь респираторную маску честил Черповодски на чем свет стоит. Едва они приземлились в Гроувере, как вертолет окружили дозиметристы, так же, как и Лемэй, одетые в тяжелые антирады. Тони мысленно простился с жизнью: несмотря на то, что он успел натянуть противогаз до того, как его накрыло радиоактивным облаком, доза могла оказаться смертельной. Его тут же, у вертолета, раздели догола, и повели в душевую.
* * *
-Молодой человек, Вы родились в костюме - тройке. Мы, конечно, Вас еще понаблюдаем, но по-моему, последствий у Вашего приключения не будет. - говорил Тони врач. Прошла неделя после аварии американского бомбардировщика, Черповодски провел ее в изоляторе Гроуверского стационара. Его обследовали на лейкемию, искали отложения нуклидов, просто наблюдали за его самочувствием. На здоровье Тони никогда не жаловался, не подвело оно и на этот раз. Радиацию удалось смыть, а внутрь ничего так и не попало благодаря вовремя надетому противогазу.
Ферма же Лаймонгудов оказалась заражена очень сильно, как и территория на пятьдесят миль к югу от места падения реактора: порывистый северный ветер разнес пар, в который превратилась охлаждавшая реактор вода. Хорошо еще, что трещина в системе охлаждения была невелика, а прочный внешний корпус сдержал выброс радиации и свел его к минимуму. Теперь реактором занялись специалисты, трещину в корпусе с помощью дистанционно - управляемых роботов заварили. Больше Тони ничего не слышал об этом. Жертв, по счастью, не было: единственным человеком, попавшим в зону заражения, был он сам. Теперь его больше занимало другое: через несколько дней заканчивался контракт, а дома его с нетерпением ждала жена Шейла. Наконец-то военная служба останется в прошлом, деньги теперь можно будет не считать... Можно подумать и о ребенке.
Дни в госпитале тянулись долго. Наконец, врачи пришли к однозначному выводу, что Тони у них делать нечего. К тому же, пришло время собирать свои немногочисленные вещи и ехать домой.
-Вы уверены, капитан, что хотите нас покинуть? - допытывался у него генерал Годуэлл.
-Да, сэр, абсолютно. Служба мне нравится, но я - человек семейный, пять лет в армии для меня многовато. Хочу осесть, обзавестись домом, детьми.
-Что ж, я это так себе и представлял. Не буду говорить, насколько нам нужны вертолетчики экстра-класса, как Вы, Тони, и желаю удачи на гражданке. А если надумаете - знаете, как с нами связаться. Будем всегда рады Вам...
Транспортный самолет ВВС Сэнгамона, перевозивший джипы в Мэджик Сити, взял Черповодски на борт, и через час полета Тони в парадной летной форме сошел на бетонку аэродрома своего города. Поймав такси, он поехал домой.
Следующие три дня запомнились ему на всю жизнь, столько тепла и любви было отдано ему его зеленоглазой волшебницей Шейлой. Тони с непривычки вскакивал в шесть утра, ночью ему снились вертолеты, трудные задания, которые были ему не по плечу, во сне он почему-то терял контроль над собой, паниковал, ему казалось, что обязательно должно произойти что-то страшное, неотвратимое. Он летел куда-то на боевом вертолете, перед ним вдруг вырастала гладкая графитового цвета стена, он изо всех сил давил на гашетку, ракеты с визгом неслись вперед, врезались в преграду и... не оставляли на ней даже щербин.
Из кошмара его извлекали ласковые прикосновения губ Шейлы. Она, молоденькая банковская служащая, вчерашняя студентка, как никто понимала своего бедового муженька и еще - обожала его. За пять лет, что он служил, она ни разу не высказала недовольства, обиды или претензии, ведь ее Тони обеспечивал им будущее, а раз так - она готова была подождать.
Вскоре Тони, наконец, почувствовал себя дома. Они с Шейлой обошли всех друзей, съездили в Маргарита-Сити к матери Тони, купили машину - предел мечтаний, вишневый "Ягуар", вещь, о которой до армии не стоило и думать. Теперешний счет в банке позволял Черповодски не заботиться о хлебе насущном - на него было заработано. К тому же через полмесяца после возвращения Тони из армии Шейла почувствовала недомогание. Доктор подтвердил ее догадку - это была беременность.
Тони, счастливый и шальной, носился на "Ягуаре" по Мэджик-Сити, покупая кроватку, стульчик, пеленки, распашонки, чепчики, сандалики и прочую амуницию для своего наследника. Шейле же было строго-настрого заказано выходить из дома по любому делу, кроме прогулок. Чтобы ей не скучать, к Тони переехала на время его мама, веселая неунывающая Вера. Вдвоем с Шейлой они частенько уходили на смотровую площадку над бухтой Мэджик и подолгу сидели там в шезлонгах, наслаждаясь прохладным океанским бризом. На ворчание Тони по поводу того, что она заставляет Шейлу много ходить, Вера приводила ему контраргумент, что, будучи беременной Тони, она вовсю гоняла на велосипеде и вообще себя мало ограничивала:
-Шевелиться ей надо, мой дорогой, а то, как рожать придет время - совсем обленится!
Так, в счастливых хлопотах, летели дни. Шейлин живот стал заметно округляться, шел пятый месяц. Она уже ходила в костюме для беременных. Взгляд ее зеленых глаз стал глубок, устремлен в себя. Она похорошела, бледность, столь обычная в прошлом, уступила место здоровому румянцу. Все было бы слишком хорошо, если бы однажды она не разбудила Тони, пожаловавшись на плохое самочувствие.
Боли начались неожиданно. Это было не шевеление плода и не схватки преждевременных родов. Боль ныла тупо и навязчиво, как приставучий комар. Длилось это до самого утра, когда боль ушла так же неожиданно, как и явилась. Шейла встревожилась не на шутку, несмотря на то, что Вера, как могла, старалась успокоить ее. Наутро Тони усадил жену в "Ягуар" и повез к доктору.
Тщательно осмотрев Шейлу, доктор пригласил Тони в кабинет. Было видно, что он взволнован.
-Мистер Черповодски, я не сторонник лжи во спасение.
-Ребенок умер?!
-Выслушайте. По результатам исследования могу сказать, что плод развивается аномально.
-Что это значит? - спросили хором Тони и Шейла.
-Все, что угодно. Возможны физические дефекты. Сердцебиение очень сильное, я бы сказал, что у вас будет двойня, но если сердца два, то бьются они в унисон. Возможно, это сиамские близнецы.
-Что нам делать? - спросил Тони.
-Извините меня, но я бы настаивал на том, чтобы вы отказались от ребенка, как это ни жестоко. Миссис Черповодски всего двадцать три, у вас еще будут дети. А донашивание этого плода может привести и к его гибели, и к смерти матери. Поймите, лучше сейчас пожертвовать этой неначавшейся жизнью, чем поставить под удар Ваше будущее.
-Если это сиамские близнецы, док, отчего это могло произойти?
-Тут может быть масса причин. Насколько я знаю, сиамские близнецы могут появляться в местах, где не все благополучно с радиацией.
-Черт побери! - воскликнул Тони - Об этом я не знал...
-А что, Вы облучились, мистер Черповодски?
-Да, угораздило.
-Давно?
-Н-нет, недавно... сравнительно. Но доктора сказали мне, что никаких последствий не будет.
-Для ВАС - возможно. О влиянии радиации на организм человека вообще известно не так много. Но для Ваших сперматозоидов это облучение могло дать весьма плачевный результат.
После долгого молчания Тони посмотрел на Шейлу:
-Решай, милая, что мы будем делать.
Не раздумывая, она ответила, подписывая себе приговор:
-Я буду рожать.
***
-Мистер Черповодски, я принес Вам плохую новость.- лицо пожилого профессора-акушера было бесстрастно - Мы не смогли спасти ее.
Тони покачнулся и схватился за косяк роддомовской двери. Пол ожил, пытаясь уйти у него из-под ног. "Нет!.."- шепотом вскрикнул он.
-Сожалею и соболезную Вам, сэр. Она потеряла слишком много крови. Наша бригада сделала все возможное. Еще вчера стало ясно, что придется делать кесарево сечение, иначе ребенок просто не смог бы выйти на свет. А потом началось заражение и... все.
-А где... ребенок?..
-Она родила анацефала в четыре с половиной килограмма. При ее узком тазе остаться здоровой она могла лишь если бы мы извлекли плод по частям.
-Так почему же вы этого не сделали, черт побери?!
-Мы до последнего момента надеялись, что ребенок нормальный.
-Я хочу видеть ребенка.
-Вы уверены, мистер Черповодски?
-Да... Я уверен...
Профессор молча кивнул, и они в сопровождении санитара спустились на лифте в цокольный этаж, где располагался больничный морг. В полутемном коридоре тянуло холодом и смертью. Санитар отворил массивную дверь холодильной камеры, зажег мощные лампы дневного света и посторонился, давая профессору и Тони пройти.
На мраморных столах лежало десятка полтора тел, покрытых простынями. Профессор провел Тони дальше, туда, где в стене были двери холодильных пеналов. Открыв одну из дверей, профессор на треть выдвинул носилки. Тони невольно содрогнулся. Существо, лежавшее в пенале, не закрытое простыней, не имело черепного свода, белые навыкате глаза без зрачков были полуоткрыты.
-Господи... Это же я сделал. Это я сделал!! Я убил ее!! О, Боже!! - Тони беспомощно посмотрел на профессора...
Потеряв Шейлу, Тони ненадолго задержался в Мэджик-Сити. Постоянное сознание своей вины в ее смерти иссушило его, сломило и растоптало. Продав все, что принадлежало им с Шейлой, он перевел деньги на счет матери и уехал в Сэйлемс-Гроувер. Там он подписал контракт на двадцать лет и с головой ушел в службу...
***
...В буфете Мемориальной больницы города Мэджик-Сити за угловым столиком завтракали пожилой сухопарый мужчина, профессор фон Далецки, и молоденькая девушка в крикливо-розовом легкомысленном платьице. Это была его племянница Оксетт. Знакомые и друзья считали Окс уникальным L'Enfant Terrible из-за неистребимого максимализма и радикальности суждений, что, впрочем, нисколько не умаляло ее достоинств. Ум Окс был не по годам проницателен, а язычок - остр, как скальпель ее дядюшки, одного из лучших хирургов - гинекологов в Сэнгамоне. Они только что встретились. Оксетт приехала из Маргарита-Сити навестить любимого родственника. Естественно, не прошло и трех минут после их встречи, как между ними уже разгорелась жаркая дискуссия:
-Как вы поживаете, герр профессор? Что новенького?
-Все по-старому, моя милая. Работы много. Сплошь молодые мамаши, самим еще в куклы надо играть, а они уже рожать торопятся.
-А абортов много? - Оксетт отпила апельсинового соку.
-Достаточно, Окс.
-Моя бы воля - я бы их вообще запретила! Согласись, при нашем уровне контрацепции можно бы и поумнеть, а не выступать в роли Бога - хочу - даю жизнь, хочу - убиваю. - Окс оседлала любимого конька, она до сих пор переживала за свою лучшую подругу, оставшуюся бесплодной в результате подобной операции.
-Ну, милочка, если оставить в стороне этические моменты, которыми пусть занимаются другие, могу тебе сказать, что эти новомодные гормональные пилюли обладают массой побочных эффектов, ими сложно пользоваться, приходится принимать каждый день, ("Тоже мне!"- фыркнула Окс) да и вероятность предохранения у них значительно меньше, чем у банального презерватива.
-И что же вы, эскулапы, можете предложить? Семидесятые годы на носу, а вы все еще ничего путного не придумали.
-Могу предложить одно - иметь всегда голову на плечах.
-Даже в постели?
-Даже в постели. И потом, моя дорогая, имей в виду, что каждый конкретный случай должен быть рассмотрен индивидуально.
-Что ты имеешь в виду?
-Три месяца назад я потерял молоденькую пациентку. Если бы вовремя был сделан аборт, она бы осталась жива и могла бы иметь детей.
-Почему же тогда этот ребенок убил ее?
-Родились сдвоенные девочки.
-Как? Сиамские близнецы?
-Да. Представь себе, Оксетт, ниже пояса это один человек, а выше - два.
-Почему? Из-за чего такое бывает?
-Это изменения на уровне генного кода, Окс. Результат радиоактивного облучения, по всей видимости.
-Надеюсь, она... они тоже умерли?
-Нет, они выжили, и даже сделали определенные успехи в своем развитии. Я имею в виду, успехи относительно своих сверстников.
-Боже мой! Ты с таким оптимизмом говоришь, как будто у этих бедняжек есть будущее!
-Все возможно, Окс. Конечно, скорее всего, они окончат свои дни в каком-нибудь закрытом пансионате для престарелых и инвалидов, но по-моему, у них все же есть шанс.
-О каком шансе ты говоришь, герр профессор! Они же не приживутся в социуме, не забывай об эффекте белой вороны. Ни образования, ни общения, ни семьи, ни счастья... Гуманнее было бы усыпить их, пока они еще жизни не видели.
-Вот тут-то ты, милочка, и попалась! Ты же сама пять минут назад говорила что-то о запрете абортов и о гуманизме к нерожденным детям, не так ли?
-Не лови меня на противоречиях, герр профессор! По-моему, ты эту историю выдумал, чтобы меня переспорить. Ну, или взял из какой-нибудь хрестоматии. Очень уж этот случай неправдоподобен.
-Хочешь взглянуть на них?
-Не откажусь, герр профессор, только завтрак доем. - В душе Оксетт царил сумбур, но не в ее правилах было идти на попятную.
Прикончив сухарницу, которую в больничном буфете готовили бесподобно, и запив ее остатками апельсинового сока из стакана профессора, девушка поднялась из-за стола:
-Пошли, дядюшка.
-Не пожалей потом.
Они ненадолго зашли в кабинет Далецки и облачились в белые накрахмаленные халаты. Оксетт последовала за дядюшкой в детское отделение. Они подошли к двери с надписью "Боксы". "Со мной"- сказал Далецки сиделке, попытавшейся остановить Оксетт. Фон Далецки пропустил Окс вперед.
В боксе номер пять никого не было, как ей сначала показалось. В углу стояла широкая детская кроватка, в какие обычно кладут двойни. На столике рядом были в беспорядке набросаны погремушки, стояла пустая бутылочка от детского питания.
-Ну что ж, иди.- сказал Далецки.
На ватных ногах Окс подошла к кроватке. На подушках лежали две очаровательные детские головки, тельце было прикрыто одеялом.
-Какие хорошенькие!..- дрожащим голосом произнесла Окс.
Вдруг одна головка открыла глаза - ярко-синие, обрамленные пышными черными ресницами. Окс уже приготовилась к тому, что девочка заплачет, но та широко улыбнулась беззубым ротиком и, выпростав из-под одеяла ручонки, потянулась к Окс, что-то лепеча на никому кроме самих младенцев непонятном языке. Девушка обратила внимание, что одно плечико у нее заметно меньше другого. Разбуженная движением сестры, проснулась вторая девочка, решила было разреветься, но, увидев нового человека у своей кроватки, тоже заулыбалась. Оксетт отдернула одеяло и содрогнулась: чуть выше пояса туловища девочек сливались вместе. Бедра были непомерно широкие, а ножки - по виду намного более сильные, чем у обычного трехмесячного ребенка. Существо оказалось абсолютно симметрично, плечики, обращенные друг к другу, были развиты несколько хуже, чем внешние.
-Мы зовем их Ринки. Правую половинку зовут Эрин, левую - Морин.
-Где их отец?
-Ему сказали, что ребенок умер.
-Зачем? Почему вы поступили с ним так жестоко? Лишиться сразу и жены, и ребенка...
-Я был обязан это сделать, Окс. Таков общий порядок. Да и он вряд ли смог бы дать им должный уход и воспитание, скорее всего, мучался бы сам и мучил их. Если бы мать осталась жива - тогда еще можно было подумать.
-Значит, родных у них нет. А кто за ними ухаживает?
-Сиделка Экхольм. Ты ее видела у входа в боксы. Она очень религиозна, считает Ринки чуть ли не знамением Армагеддона. Говорят, даже молится о ниспослании им - Далецки кивнул на девочек - смерти.
-Хороша святоша! А они вообще-то жизнеспособны?
-О да! Крепышки, каких еще поискать. Мы провели их полное исследование. Они держат головку с семи недель, сейчас уже вовсю резвятся, ползают, брыкаются. Почти не плачут, только если пеленки мокрые.
-А как у них с координацией?
-Ты имеешь в виду ножки? Мы сначала тоже опасались, что с этим будет проблема. Но когда проверили рефлексы, насколько это вообще возможно у таких маленьких детей, выяснилось, что ногами управляет Эрин. Так что в этом плане, скорее всего, они состоялись.
Тем временем близняшки, раздосадованные невниманием к своим особам, захныкали. Оксетт обернулась. Девочки обрадовано заулыбались и снова потянулись к ней.
-Возьми их на руки. - предложил Далецки.
Собрав в кулак все свое мужество, Окс взяла существо (существа?) на руки. Девочки хором рассмеялись и в четыре руки обняли ее. Вмиг страхи ее рассеялись, и в душе всколыхнулось что-то теплое, материнское. Она обняла Ринки и взглянула им в глаза. Этот момент навсегда остался у нее в памяти: в глазах крошечных близняшек не было ни боли, ни страдания. В них светилось озорство, радость и умиротворенность. Окс положила девочек в кроватку, дала им погремушку и стала с ними играть. Далецки смотрел на племянницу со странной улыбкой.
-Ну вот, моя милая, а ты говоришь - усыпить! Да эти малявки влюбят в себя кого хочешь!
-Дядюшка, милый, прости меня! Ты же знаешь, что я иногда бываю несносна. Что с ними будет дальше?
-Они сейчас здоровее любого ребенка в отделении, так что держать их здесь больше не имеет смысла. Мы подали запрос в Дома инвалидов Мэджик-Сити, Доркера и Маргарита-Сити. Сейчас ждем ответа.
-А они смогут там нормально жить, развиваться?
-Думаю, там сидят не дураки. Какое-никакое образование и нормальный уход они получат.
***
24 декабря 1969 г.,
Мэджик-Сити.
Моя милая Оксетт!
Поздравляю тебя с Новым годом и желаю здоровья и успехов, любви, радости и счастья!
Как твои дела, как колледж, что нового в Маргарита-Сити? Кстати, думаю, тебе небезынтересно будет узнать о судьбе неких синеглазых близняшек. Их удочерил не кто-нибудь, а сам Ник Либстер! Представляешь, он делал какое-то свое исследование (поди разбери, что на уме у этих психиатров!) у нас в госпитале и увидел Ринки. После этого он долго меня обхаживал, ходил вокруг да около, и, наконец, раскололся! Мы с ним имели долгий, и, поверь, весьма серьезный разговор. Он меня убедил, что сможет дать девочкам то, чего им не дадут в убогом доме.
Полагаю, что это известие тебя порадовало. Скучаю по тебе, надеюсь увидеть в студенческие каникулы. Целую крепко!
Твой герр профессор Норберт фон Далецки.
***
Сказать, что Николас Джефро Либстер был известен, значило ничего не сказать. Этот пользующийся заслуженной мировой славой психиатр был, что называется, врачом милостью Божьей. В свое время им был разработан успешный метод лечения некоторых тяжелых форм шизофрении, за что Либстер получил титул профессора Грэндтайдского Университета и Нобелевскю премию 1965 года. Он имел под своим началом прекрасно оборудованную психиатрическую клинику неподалеку от Мэджик-Сити, где практиковал сам и набрал отличный штат врачей. Клиника Либстера пользовалась славой не только в Сэнгамоне, к нему везли пациентов со всего мира. Кроме того, знаменитый доктор читал лекции в медицинских колледжах и институтах.
В конце 1969 года Ник Либстер курировал группу студентов, занятую медицинской практикой в психиатрическом отделении Мемориальной больницы Мэджик-Сити. Однажды душным ноябрьским вечером к нему в кабинет вошел студент Ларкин, тощий пятикурсник, зубрила, часто занимавшийся мелким подхалимажем:
-Здравствуйте, проф! - начал он с порога - У меня вопрос.
-Валяйте! - ответил Либстер.
-К какой категории отнести здешних сиамских близнецов?
-Каких таких сиамских, Ларкин? Я не знаю здесь ни о каких сиамских близнецах.
-В детском отделении, в боксах.
-А, хозяйство старика фон Далецки! Но он мне ничего не говорил.
-Так я случайно о них узнал! - взахлеб протараторил Ларкин - Сиделка рассказала. Очень интересный экземпляр: две ноги, два туловища, четыре руки...
-...И если продолжать последовательность, восемь голов и шестнадцать ушей.- закончил за него Либстер.
-Я не шучу, проф! - обиделся Ларкин - Это же беспрецедентно! Генная мутация!
-Ларкин, не кипятитесь, прецедентов масса. Будете в Филадельфии – загляните в тамошний музей хирургии. Сиамских близнецов обычно определяют в категорию инвалидов с детства. Кстати, Вы не поинтересовались, каковы у них шансы?
-Не знаю, проф. Знаю только, что им уже три с половиной месяца, и они вполне жизнеспособны.
-О'кей, Ларкин. Еще вопросы есть?
-Нет, проф.
-Тогда - до завтра. Идите, отдыхайте.
Как только шаги студента затихли в другом конце гулкого коридора, Либстер решительно встал и направился в детское отделение.
Дежурная сиделка всем своим могучим бюстом встала на защиту бокса номер пять. Не помогали никакие увещевания, ни фамилии фон Далецки и Либстер. Пришлось возвращаться в свой кабинет за пропуском. Лишь оранжевая пластиковая карточка усмирила сурового цербера. Ник вошел внутрь.
Девочки не спали. Они внимательно поглядели на нового гостя. Либстер был удивлен, если не сказать - поражен. Судя по всему, близняшкам было хорошо в общем теле; на кожице нигде, даже в тех местах, которые должны были постоянно соприкасаться и тереться, не было заметно раздражений. Как психиатр, Николас был приятно удивлен спокойствием девочек, их смышленым, изучающим взглядом. Он протянул своим новым знакомым палец. Нежные младенческие пальчики коснулись его руки. Девочки заулыбались. Через минуту они уже без помощи Ника схватили погремушку и играли с ним.
Несмотря на постоянные знаки неодобрения со стороны ревностной сиделки, Ник стал часто заходить в бокс номер пять. Работы у него сейчас было мало, в основном - консультации со студентами. Играя с девочками, лаская их, Ник логически подходил к самому ответственному решению в своей жизни.
Детей, как, впрочем, и жены, у Ника не было; он просто настолько привык с юности к самостоятельной жизни, что как-то забыл жениться. Женщины были от него без ума, неоднократно делались попытки женить его, но хитроумный Ник мастерски уходил из расставленных сетей. У него было несколько бурных скоротечных романов, но ни одна из обольстительниц не оставила в его жизни сколь нибудь заметного следа. Правда, как сказал кто-то мудрый, если к сорока годам в комнате мужчины не раздаются детские голоса, в ней поселяются кошмары. В отношении Ника эта сентенция, к большому сожалению, оказалась справедлива: в свои тридцать шесть он начал ловить себя на том, что если в его жизни не появится близкий человек, то вскоре ему может понадобиться помощь его коллеги-психиатра. Ринки так тронули его сердце, что он решил удочерить их. Долгими вечерами, сидя у себя в номере, Ник трезво оценивал ситуацию и приходил неизменно к выводу, что ничего кроме пользы от этого не будет. Он сможет дать девочкам неизмеримо больше, чем все сиротские дома мира: в первую очередь, сознание полноценности и нужности. На скудость средств Ник не жаловался, при его сорока пяти тысячах годового дохода он смог бы отлично их обеспечить и дать им образование. Итак, Ник решился.
В одно из хмурых декабрьских утр, под конец студенческой практики, Ник вошел в кабинет профессора Далецки. Профессор, недавно вернувшийся с обхода, был в неплохом расположении духа.
-Доброе утро, док Либстер! Что вас привело ко мне? – пафосно произнес пожилой хирург, но тут же улыбнулся: на лице Ника отражалась сложная гамма чувств, среди которых преобладало смущение.
-Здравствуйте, проф. У меня чисто личный вопрос.
-Интересно! Давно ко мне не приходили с личными вопросами. – Фон Далецки указал Нику на кресло.
-Я хотел бы знать, что Вы предпринимаете, когда у Вас появляются, скажем так, дети, от которых отказались родители? – Ник уселся на краешек сидения и сцепил руки в замок.
-Мы связываемся с детскими приютами и устраиваем их туда.
-А если ребенок родился с физическим изъяном?
-Тогда мы оставляем его у себя, по возможности ликвидируем изъян, а если он неустраним, передаем ребенка в дом инвалидов. Коллега, ведь Вы это прекрасно и без меня знаете. Ближе к делу.
-Проф, я бы хотел узнать, реально ли мне удочерить девочек из пятого бокса? – выдохнул Ник.
Далецки не поверил своим ушам.
-А как посмотрит на это, простите за бестактность, Ваша жена?
-Смотреть некому. Я не женат.
-Ну, раз так, то полагаю, что проблем с моей стороны не будет. Утрясайте юридические формальности. Я с удовольствием помогу Вам, мистер Либстер, уладить проблемы с законниками. Как я понимаю, этот шаг Вы хорошо обдумали, и отговаривать Вас бессмысленно.
-Вы правы, дорогой проф. Я, знаете ли, одинок. Извините за сентиментальность, но близких людей у меня, к сожалению, не осталось. Честно говоря, я побаиваюсь попросту свихнуться. То-то будет весело! Нобелевский лауреат, профессор психиатрии попадает в желтый дом... Я абсолютно уверен, что смогу быть полезен этим малышкам, чувствуется, они большие умницы и должны иметь в жизни нечто большее, чем просто вовремя поданную еду и стираные простыни.
-Полностью с Вами солидарен. Признаться, я до недавних пор был убежден, что девочки интересуют Вас лишь с точки зрения ученого–психиатра… - Далецки поднял ладони - Признаю свою неправоту. Мне было известно, что Вы зачастили ко мне в боксы. Я даже хотел просить Вас дать заключение по этим девочкам, как специалиста, для дома инвалидов.
-Ну, сейчас очень трудно сказать что-либо определенное, но мне они очень нравятся: жизнерадостные, веселые, никаких физических страданий. Похоже, единственное, что им грозит в будущем - это трудности с адаптацией в обществе. Но тут я уж приложу максимум усилий, чтобы все было нормально.
-Ваша репутация, врачебный авторитет и мои личные наблюдения производят на меня хорошее впечатление, док Либстер. - несколько высокопарно произнес фон Далецки - Я сегодня же отзываю запросы в дома инвалидов и начинаю хлопотать о Ринки. Значит, они станут Эрин и Морин Либстер?
-Ринки Либстер, с Вашего позволения, проф! - расплылся в улыбке Ник.
***
Ранним предновогодним утром Ник подъехал к зданию Мемориальной больницы на своем двухместном монстре "Уния Увертюра". На пассажирском месте лежали в пластиковой папке все необходимые документы. Его с утра приподнятое настроение омрачалось лишь поднявшимся откуда-то из глубин души чувством неуверенности. "Смогу ли я?" - спрашивал лукавый тоненький голосок. Ник про себя прекрасно знал, что мосты сожжены, решение принято, да и не в его свойствах было менять свои решения, но муть в душе не оседала. "А что будет, если ты их потеряешь? - не унимался червь сомнения - Ты же сам пропадешь! Не лучше ли оставить все, как оно есть?”
Ник медлил; он открыл окно и закурил. Свежий ветер с моря дунул ему в лицо и заставил колыхаться непокорные спирали черных иудейских волос, в которых еще года три назад не было заметно седины. Сигарета догорела в пальцах до фильтра, Ник затянулся лишь дважды. Этот ветер, которому Мэджик-Сити был обязан своим именем - по поверью, бриз с моря мог волшебным образом излечивать самые тяжелые недуги - прогнал сомнения из души Ника. Он щелчком выбросил окурок и вышел из машины.
-А, это вы, Николас! Здравствуйте. Надеюсь, все в порядке? - встретил его фон Далецки.
-Здравствуйте, профессор. Я привез документы.
Фон Далецки нагнулся к селектору:
-Сиделка Экхольм? Принесите девочек из пятого бокса ко мне в кабинет. И еще. Скажите служителю, чтобы он собрал все их вещи и тоже нес сюда.
Селектор квакнул что-то невразумительное.
-Их удочерили. - сказал Далецки в микрофон.
Селектор расквакался в ответ, но профессор не стал слушать и просто отключил его.
-Кстати, я должен поблагодарить Вас, док Либстер. Вы сняли тяжеленный камень с моей души, да и не только с моей.
Ник вопросительно посмотрел на профессора.
-Дело в том, что я, как и Вы, док, привязался к этим негодницам самым непозволительным для старика образом. Но что я, кандидат в пенсионеры, мог сделать для них? Только подольше продержать их здесь, где я сам могу поручиться, что им будет хорошо, они получат внимание и уход. Кстати, их видела моя племянница, порядочная язва, которая была ими покорена за пару минут. Она мне в каждом письме задает о них вопросы. Теперь я смогу ее обрадовать.
-Да, проф, я тоже очень доволен. Хотя, признаться, когда я сейчас сюда подъехал, меня посетила мысль бросить все. Подленькая такая мыслишка, моральные оправдания даже нашлись.
Фон Далецки посмотрел на Ника поверх очков.
-Должен ли я понимать это так, что Вы жалеете о данном слове, но честь не позволяет взять его назад?
-О нет, что Вы, проф! Я просто, наверное, сожалел о комфортном и беззаботном прошлом. Так, скорее всего, бывает с любым человеком, меняющим свою жизнь. Я от своих решений ни в коем случае не отказываюсь.
Вошла сиделка средних лет с распущенными скандинавскими волосами и необъятным бюстом, добровольный Цербер Ринки и тайная осудительница Ника, держа на руках плачущих девочек. Не взглянув даже на профессора, она метнула на Либстера полный праведного гнева взгляд, довольно резко приземлила близняшек на пеленальный столик, стоявший в углу кабинета и направилась к двери.
-Одну секунду, миссис Экхольм! - сказал Ник. Женщина остановилась.
-Мисс. Что Вам, сэр? - спросила она глухим голосом.
-Простите мое любопытство, мисс Экхольм, но почему Ваша любовь к девочкам продлилась лишь до момента их удочерения? - Ник встал, подошел к пеленальному столику, на котором продолжали реветь его дочки, и распустил узел пеленок, завязанный слишком туго. Ринки удивленно посмотрели на Ника, он подмигнул им и сделал "козу рогатую". На заплаканных физиономиях расцвели беззубые улыбки.
-Кто вам сказал?
-Как-то без особой любви Вы уронили их на столик.
-Я о другом, сэр. Кто вам сказал, что я их когда-нибудь любила? Я несла свой крест.
-И что же, ни сочувствия, ни жалости Вы к ним не испытывали? Как там по Библии: возлюби ближнего своего, не так ли?
-Они мне не ближние! Они дьяволово семя! Они мне были посланы как испытание, а вы их у меня забрали!!! - голос женщины поднялся до визга, она опять сверкнула глазами и вдруг оскалилась. Зрелище было не из приятных.
-А кто же тогда Вам - ближние?
-Кто угодно! Нормальные детки, у которых все на месте и нет ничего лишнего!..
Она осеклась; Ник улыбался.
-Мисс Экхольм, я от всей души надеюсь с Вами больше не увидеться никогда. Но напоследок я бы попросил Вас ответить на один вопрос: не думаете ли Вы, что физические уродства посылаются людям Богом для испытания и укрепления духа?
-Это так...
-Так почему же Вы считаете Ринки дьяволовым семенем?
-Они не мучаются. Они УМИРОТВОРЕНЫ. Так не должно быть... Это от дьявола.
-А Вам это точно известно? Может быть, их испытание состоит в том, чтобы они ужились в одном мире с такими, как ВЫ, мисс Экхольм? Что страшнее, как Вы считаете, физические страдания или моральные?
Сиделка всхлипывала. Далецки, слушавший молча и внимательно, посмотрел на женщину и произнес:
-Можете идти, сиделка Экхольм. Подумайте о том, чтобы подыскать себе другое место. Здесь много детей, и я не дам вам больше с ними работать, это живые люди, а не абстракция от Бога или от дьявола. Идите.
Во время разговора Ринки сидели распеленатые на руках у Ника. Слезы их давно высохли, но личики были очень серьезны. Девочки трогательно прильнули к своему новому папе, когда сиделка завизжала, и сидели, не шелохнувшись, временами стреляя синими глазенками в страшную тетю, о чем-то спорящую с тем человеком, с которым они чувствовали себя надежнее и безопаснее всего.
В дверях сиделка столкнулась со служителем, несшим в руках бумажный пакет с эмблемой больницы. Морщинистое доброе лицо старого человека расплылось в широкой улыбке, когда он увидел близняшек.
-Мистер, они теперь Ваши доченьки? - спросил он.
-Да. - с гордостью в голосе ответил Ник.
-Ну, тогда до свидания, маленькие Ринки. - сказал старик и слегка, очень нежно пожал девочкам ручки - Берегите их, мистер. В них есть искра Божья.
-Я знаю. Только не все так думают.
-Вы об этой стерве Экхольм? Да не обращайте на таких внимание, вот что я Вам скажу! Добрых людей на свете все равно больше, чем злых.
-Спасибо на добром слове. Ну, кажется, все формальности выполнены. Мы тогда поедем.- сказал Ник и поднялся - До свидания, проф Далецки. - Ник так и не смог уложить у себя в мозгу, что его пожилой коллега еще и немецкий дворянин.
В машине Ник достал из бардачка пачку патентованных одноразовых пеленок - вчера аптекарь был очень удивлен, когда Ник попросил размер XХL - и перепеленал девочек. Запакованные в пеленку, они напоминали большой букет, завернутый в голубоватую бумагу, только вместо цветов из него глядели две головенки, покрытые темными волосиками. Эрин тотчас уснула, привалившись к спинке откинутого пассажирского сидения, а Морин все еще разглядывала салон, периодически удовлетворенно крякая и вопросительно поглядывая на папу. Девочкам было хорошо, покойно и уютно. Их окружали новые краски, новые запахи и яркий дневной свет. Морин что-то сказала Нику, он нагнулся и чмокнул ее в нос-пуговку. Машина сорвалась с места, и больница вскоре скрылась за поворотом приморской дороги. Ринки спали, касаясь друг друга головами, и посапывая во сне. Ник поймал себя на том, что улыбается во весь рот.

***
Детская была просторная и светлая. В середине комнаты стояла кроватка с откидным столиком и стульчиком, и большой манеж. За окном жарило летнее экваториальное солнце, кондиционер старался вовсю. Ринки сидели за столиком, и терпеливый Ник кормил их банановой кашей. Ложку - Эрин, ложку - Морин. Девочки подрастали, как на дрожжах. Они стали непоседливы, надолго засиживаться в кроватке было для них форменной пыткой. Ник оборудовал им спуск из кроватки прямо в манеж, и они буквально за несколько часов освоили процедуру спуска - подъема, несколько раз, правда, ощутимо шлепнувшись и поревев немного над этим горем.
Ник взял отпуск в своей клинике. Сидеть с девочками приходилось самому, ведь не всякой гувернантке доверишь таких детей. Он не сковывал их свободу и не оберегал их излишне. Первые попытки ходьбы он заметил у близняшек еще в пять месяцев. Сперва у девчонок никак не получалось удерживать равновесие, но, держась за сетку манежа, они уже уверенно прыгали и шалили, как умели. Ник удивлялся про себя, что Ринки почти никогда не плакали; сиделка Экхольм оказалась права: они были умиротворены, довольны жизнью и обществом друг друга. Сестер можно было надолго оставлять одних: они превосходно играли и занимались другими интересными вещами вместе. Когда Ринки мочили или пачкали подгузник, они не плакали, а издавали звуки вроде поросячьего визга, делая это без слез. Их отношение к жизни можно было бы назвать спокойным созерцанием, познанием. Их интересовало все их окружавшее. Дом Ника стоял неподалеку от приморской автодороги, а фасадом выходил на море. К дому примыкал небольшой сад, где росли пальмы и кипарисы. Ринки могли часами сидеть с Ником в тени пальмы, играя друг с другом на коленях у папы. Иногда он пускал их поползать по мокрому песку пляжа, и был сильно удивлен, наблюдая, как однажды девочки обнаружили в песке крабика - подкопщика. Ник встревожился не на шутку: он знал, что у этого вида крабов очень сильные для их маленьких размеров клешни, и что он может запросто перекусить Ринки пальчик. Но девочки и в мыслях не имели мучить краба; выкопав его из песка, они внимательно стали его рассматривать в то время как притворяшка краб, естественно, прикинулся мертвым и поджал лапы. Морин перевернула зверька и со значением посмотрела на Эрин. Они положили его обратно на песок и терпеливо стали ждать, когда крабик подаст признаки жизни. Было очевидно, что они раскусили крабий подвох. Подкопщика пригревало, вскоре он выпустил лапы и попытался перевернуться со спины на брюшко. Девочки залились смехом, но тут же нахмурились: крабик неловко барахтался в песчаной лунке, и никак не мог встать на лапы. Ник уже готов был прийти зверьку на помощь, но Морин успела раньше. Она осторожно, одним пальчиком, перевернула крабика, тот, наконец, встал на terra ferma и боком-боком заспешил к воде. Ринки опять рассмеялись и обернулись к Нику, показывая на краба, бегущего в воду. Ник подхватил своих дочек и расцеловал их.
...Близился Хеллоуин. Из клиники Нику позвонили и сказали, что его отпуск, мягко говоря, затянулся. Ник оказался между двух огней: с одной стороны, его ждала нужная и интересная работа, в его помощи нуждались люди, но с другой были обожаемые Ринки, а гувернантку для них он так и не смог найти. Но, как сказал служитель Мемориальной больницы, добрых людей оказалось больше, чем злых. Однажды вечером у Ника зазвонил телефон.
-Алло, это профессор Либстер? – спросил абсолютно незнакомый Нику молодой женский голос.
-Да, это я. С кем имею честь? - ответил Ник.
-Меня зовут Оксетт Каррингтон, Вы меня не знаете. Я племянница доктора фон Далецки.
-Очень приятно, мисс Каррингтон. Профессор фон Далецки мне о Вас рассказывал. Чем могу быть полезен? - Ник припоминал, что Далецки характеризовал свою племянницу как порядочную язву.
-Представляю себе, сколько всего он там про меня наговорил! А я как раз звоню, чтобы спросить Вас о том же. Дядюшка сказал мне, что у Вас трудности с работой и некому посидеть с Ринки. Я готова занять место бонны при них. У меня диплом педагога - воспитателя детей дошкольного возраста... ("Вот старый хитрец проф! - подумал Ник - Видимо, Ринки задели-таки его за живое!") Я... видела Ваших девочек и, думаю, мы найдем с ними общий язык...
-Полагаю, мисс Каррингтон, что Вы с Вашим образованием действительно можете помочь мне. Сами понимаете, найти для моих непосед няньку без комплексов, которая не станет сразу, как увидит их, кричать о том, что дети должны быть с одним туловищем и двумя руками, почти невозможно. Сколько Вы хотите?
-Двухсот сэнгов хватит с лихвой.
-А на какой срок я могу рассчитывать, мисс Каррингтон?
-Видите ли, профессор, у меня есть маленькая корысть: после института нас обязывают проходить практику в течение полутора лет. Вот я и подумала, а что, если я займусь Ринки эти полтора года?
-Я Вас понял. Думаю, что мы договорились. Меня устраивают Ваши условия. Когда Вы сможете приступить?
-Я могу приехать хоть завтра.
-Жду Вас, мисс Каррингтон. Вы меня действительно очень выручите.
Они договорились о месте и времени встречи на вокзале. Утром следующего дня Ник одел Ринки в наскоро сшитый легкий комбинезончик из бумажной ткани, усадил их в дорожное креслице для близнецов, и поместил между сидений "Увертюры". Сам сел за руль, и они поехали на вокзал встречать Оксетт.
Поезд из Маргарита-Сити запаздывал, и Ник с Ринки сидели в машине около перрона. Прохожие, завидев смеющихся полугодовалых близняшек, улыбались им, проходя мимо, но, завидев их ножки, две, а не четыре, отворачивались и спешили пройти мимо. "Вот и начинается синдром белой вороны" - подумал Ник, с нежностью глядя на Ринки. Наконец, подошел поезд, и первой на перрон выбежала очень привлекательная молоденькая шатенка в розовом платье. Через плечо у нее висела тощая спортивная сумка. Оглянув площадь, она махнула Нику рукой и поспешила к его машине.
-Проф Либстер? Доброе утро!
-Он самый. Здравствуйте. Садитесь, Оксетт!
Девица живо впорхнула в машину, плюхнула сумку на заднее сиденье, и, ослепив Ника белозубой улыбкой, повернулась к девочкам.
-Привет, старые знакомые!
Ринки приветствовали ее самыми радушными улыбками, на которые только были способны, и жизнерадостным агуканьем. Они уже могли продемонстрировать свои достижения - обе имели по два зуба. Временами зубная проблема давала себя знать, некоторые наиболее мягкие пластмассовые игрушки были изгрызены до неузнаваемости.
Оксетт вынула стульчик из его ниши и поставила к себе на колени, прислонив спинкой к панели торпедо. Через полминуты Ринки уже громко смеялись, играя со своей новой гувернанткой. Ника же нешуточно уколола ревность: впервые за то время, что близняшки жили у него, они разделили свою любовь и привязанность между своим папой, пусть и приемным, и кем-то еще.
Окс оказалась не такой уж ужасной язвой. Ник понял, что язвительность и радикальность суждений у этой девушки выработались, как защитная реакция на что-то, что конкретно - теперь уже, наверное, и не вспомнить, но потом это вошло у нее в стиль жизни. Не сразу, постепенно, Оксетт начала меняться. Вместо девичьей резвости в ее движениях появилась некая солидность, женственность. Со временем сгладилась и привычка спорить с пеной у рта по любому поводу, тараторя при этом, как пулемет. Ухаживала Оксетт за своими подопечными очень хорошо, с полной ответственностью, но не переусердствуя в опеке и том, что Ник про себя называл "хлопаньем крыльями". Ник возобновил свою работу в клинике. Уезжая туда в первый раз после своего отпуска, он сильно переживал, как там его дочки, справляется ли Окс со своими обязанностями. На обратном пути он так гнал машину, что чуть не врезался в дерево на подъезде к дому, за что тут же обругал себя: не хватало еще его девочкам осиротеть, не успев научиться говорить. Он загнал "Увертюру" в гараж и с трепетом вошел в дом. Пахло блинчиками с клубникой, но дом был пуст. На холодильнике висела прижатая магнитиком записка: "Док! Обед в печке, я сделала блинчики с клубникой. Мы в саду или на пляже. Вам кто-то звонил, запись на ответчике. Багс-Окс."
Усмехнувшись, Ник взял из печки блинчик, съел его, взял еще. Пошел в свой кабинет на втором этаже, включил ответчик; звонил, оказывается, его коллега - психиатр из Сити Оф Сэнгамон, просил его найти у себя в библиотеке одну редкую монографию Бехтерева. Медленно смакуя блинчик, Ник подошел к окну, выходившему на пляж, и тут у него перехватило дыхание: Оксетт в купальнике стояла по щиколотку в воде, держа Ринки за руки, и учила их ходить. Девочки, терявшие равновесие на суше, в воде уверенно стояли без помощи Окс, и пытались шагнуть. Оксетт смеялась, ведя его дочек за ручки. Про себя Ник отметил, что Ринки не виснут на руках гувернантки, а лишь опираются на них. Не помня себя от счастья, проклиная инертность мышления, не давшую ему додуматься до этого способа научить Ринки ходить, Ник распахнул окно и помахал Окс рукой. Она грациозно вскинула голову, отбросив тяжелые темно-каштановые волосы на обнаженную спину, улыбнулась и подхватила девочек на руки.
-Привет, док!
-Привет! Как ты до этого додумалась?!
-Это наш стандартный прием для ослабленных детей. Вы блинчики нашли?
-Да, умопомрачительно!
-Мы подойдем через пять минут.
-Да что ты, Окс! Я сейчас сам вылезу, понянчусь, а ты хоть поплавай.
Ник скинул рубашку и брюки, натянул плавки, и через минуту был на пляже рядом с Окс. Она передала ему малышек и зашла в воду, но плыть не спешила.
-Ты чего не плаваешь? - спросил Ник.
-Я не умею... - призналась Оксетт - Меня еще в школе за это дразнили Грузилом.
-И учиться не хочешь?
-У меня, вообще-то, аквафобия, я в детстве упала с катера, чуть не утонула, с этого и началось.
-Извини.
-Не стоит. Может быть, Ринки помогут мне от нее избавиться. Пойдемте, поужинаем.
-Пойдем. Кстати, почему Багс-Окс?
Оксетт на секунду растерялась, потом рассмеялась.
-Ой, док, это меня один человек так называл. Говорил, что я такая же худющая и такая же пакостница, как кролик Багс Банни.
-А где же он сейчас, этот человек?
-Считайте, что его нет. Совсем. Мы расстались.
-Прости еще раз, Оксетт. Я сегодня бестактен, как бульдозер, видимо, по случаю первого дня работы.
Они вошли в дом.
Незаметно шло время. Ник давно не был так счастлив. Работалось ему теперь легко, хорошо и свободно. Его коллеги стали допытываться, почему мэтр так изменился. Кое-кто из них знал, что у Ника прибавление в семействе, правда, о том, что его девочки сдвоенные, не знал никто. Оксетт заботилась уже не только о Ринки, но и о Доке. Ник замечал, возвращаясь домой, то отстиранные рубашки, то чистоту по всем комнатам, то Оксетт радовала его очередным кулинарным шедевром, а готовила она бесподобно. Ник сначала воспринимал это, как простое проявление сверхдобросовестности, но потом начал замечать, что не все так просто. Он часто ловил на себе нежный взгляд Окс, который она обычно дарила только Ринки. По вечерам, когда Ник входил к себе в кабинет, чтобы закончить дневную работу, зная, что сидеть придется до часу - двух ночи, его ждал на столе запотевший стакан рома с колой и льдом. Да и Оксетт, сама того не ведая, часто заставляла его думать о себе. Ее характер поначалу напоминал ему ежика: при первом знакомстве - сворачивается в колючий клубок, но когда развернется - окажется добрейшим зверем. Да и красота Окс - неброская, никогда не подчеркиваемая косметикой, но нестандартная, такую девушку сразу выделяешь из толпы, очаровывала старого холостяка все больше и больше. Окс учила Ринки ходить, девочки уже лепетали что-то более-менее членораздельное, но от прибавки к жалованию Окс решительно отказалась (Не обижайте меня, док!). Беда пришла внезапно и с самой неожиданной стороны.
Как-то вечером, ничего не подозревающий Ник подъехал к дому и - остановился как громом пораженный. На стене красовалась надпись, нанесенная ярко-оранжевой краской из пульверизатора: "Мутанты! Это опасно!" Почувствовав недоброе, Ник наскоро поставил автомобиль у обочины и вбежал в дом. Его встретила заплаканная Оксетт. Под глазом у нее красовался огромный синяк. Она с плачем бросилась Нику на шею и рассказала, в чем дело.
Оказалось, что пару дней назад она открыла дверь разносчице с молочной кухни и, получив бутылочки со смесью для Ринки, решила с ней немного поболтать. Она уже знала, что сын разносчицы только что вернулся из Северного Вьетнама, где он служил военным советником. Они беседовали за столиком в прихожей, когда из детской на четвереньках показались Ринки, что-то напевая и переговариваясь. Увидев девочек, разносчица побелела, как полотно, и быстро отбыла восвояси. А сегодня эта история имела печальное продолжение. Днем раздался стук в дверь. Ничего плохого не думая, Окс открыла дверь. На пороге стоял огромный детина в камуфляже. Он втолкнул Оксетт внутрь и, схватив ее за грудки, начал орать, что он не потерпит мутантов в своей округе и чтобы докторишка - псих со своими выродками поискал себе другое место жительства. Оксетт, конечно, была напугана, но еще больше - разъярена. Она выслушала вопли, а потом ни слова не говоря, вцепилась ему в физиономию своими острыми ногтями. Не ожидавший такого расклада, незваный гость поспешил ретироваться, но напоследок съездил Окс по лицу. Ник, выслушав рассказ Окс, встревожился не на шутку: синдром белой вороны начал принимать угрожающие формы. Успокоив девушку, дав ей возможность выплакать страх и обиду, Ник занялся ее синяком. Военный советник, похоже не пожалел силушки: синяк расплылся на пол-лица, скула распухла. Приняв меры, Ник уложил Окс в постель, решив назавтра обязательно сделать ей энцефалограмму на предмет сотрясения мозга. Потом, взяв с собой обеспокоенных, готовых заплакать Ринки, он уселся с ними в кресло - качалку напротив кровати Оксетт.
-Слушай, Багс, как ты считаешь, что это за человек и придет ли он, скажем, завтра?
-Думаю, это недалекий агрессивный тип, который теперь жаждет моей крови. Конечно, он придет.
-О'кей, завтра я остаюсь дома, и если он появится, поговорю с ним. Полагаю, он изменит свое мнение.
-Док, не проще ли вызвать полицию?
-Сделав так, мы не уничтожим проблему, а лишь загоним ее вглубь. Это не выход.
-Будьте осторожны, док.
-Милый Багс, не волнуйся! В случае, если он решит почесать кулаки, ему придется познакомиться с Либстером - отличником десантного училища.
-Когда это вы успели?
-Лет пятнадцать назад, в третью помпейскую войну.
Они еще долго и хорошо говорили; глаза Оксетт, ставшие теперь несимметричными, левый совсем заплыл, смотрели на Ника с нежностью из полумрака комнаты. Ринки давно уже сладко спали, посапывая в унисон на коленях Ника, завернутые в теплый плед. Им передалось спокойствие их отца, девочки вновь чувствовали себя уютно и комфортно с ним. Ник со всей возможной осторожностью встал, стараясь не потревожить сон близняшек, снял с них плед.
-Наверное, тебе пора спать, Багс. Спокойной ночи.
-Подождите секунду, док.
Ник остановился.
-Можно попросить вас еще немного полечить меня?
-Да, Оксетт.
-Поцелуйте меня, док. Пожалуйста.
Ник положил дочек на кресло, укрыл их и, встав на колени около кровати Окс, нежно прижался к ее губам. Поцелуй был долог и сладок. Когда, через несколько минут, они прервались на мгновение, девушка шепнула Нику, ласково притянув его к себе:
-Милый док, я люблю вас...
Ник связался с дежурным врачом из своей клиники и договорился о подмене. Уложив дочек, он вернулся к Оксетт.
-Ты еще не спишь, Багс?
-Нет, Ник. Останься со мной.
-И что?
-Не догадываешься?
-Я тебе не пара, Окси.
-Кто тебе сказал?! То, что ты привык к одиночеству, еще не повод... говорить так. И потом, я не поволоку тебя тут же к священнику. Просто я действительно люблю тебя и хочу быть с тобой.
-Многие так говорили, Окс.
-Доктор Либстер, сделайте это хотя бы для меня, в порядке терапии. По-моему, этот фингал действительно превратил меня в чудовище, может быть, только это вас останавливает?
"А ведь она права; к черту условности... Может, это еще один счастливый случай? - подумал он - Мы друг другу нравимся, разве нет?"
Ник завозился в темноте, раздеваясь, Окс подвинулась к стенке. Через полминуты они уже ласкали друг друга.
Утром их разбудили недовольные восклицания Ринки из смежной комнаты. Окс, по привычке, хотела бежать к девочкам, но Ник мягко, но властно уложил ее обратно. Встав, он умыл девочек, переодел их в дневное, накормил, и наконец, оставив их играть в манеже с их любимым пушистым плюшевым зайцем Паффи, быстро умылся и побрился, снял у Окс энцефалограмму. Она оказалась вполне нормальной. Узнав об этом, Оксетт тут же вскочила, посадила Ринки в коляску и отправилась с ними гулять в сад. Ник поднялся в кабинет и занялся работой.
Около часа дня раздался громкий стук в дверь. Ник пошел открывать. Оксетт еще не вернулась с прогулки - это было к лучшему.
На пороге стоял могучий детина, в котором Ник тотчас признал давешнего визитера. Он снова был в пятнистой форме, но теперь лицо его было во многих местах заклеено бактерицидным пластырем: Окс вчера оказалась на высоте.
-Что Вам угодно, сэр? – подчеркнуто - вежливо осведомился Ник.
-Вы док Либстер?
-Да, это я. Пройдите в дом, но не вздумайте провернуть со мной фокус, который Вы продемонстрировали вчера моей подруге. Здесь не Вьетнам.
-Док, мутантам в нашем городе не место...
-Пойдемте. А где, по Вашему, им место?
-Мир большой, найдете, где жить.
Ник прошел в свой кабинет, приглашая пришельца следовать за ним. Закрыв дверь, он резко повернулся к детине и сказал тихо и внятно:
-Сэр, мой дом - это моя крепость, и не вздумайте когда-нибудь еще зайти сюда со злыми намереньями. Инвалидность Вам будет обеспечена.
-Заткнулся бы ты, гражданский сопляк, пока я тебе голову не оторвал!
-Знакомо ли Вам название "Хант Энгри"?- спросил Ник, сменив тон на прежний, безупречно - вежливый.
Пришелец слегка побледнел:
-Да, знакомо.
-Так вот, я был в составе передовой роты дивизии "Хант Энгри", когда в пятьдесят четвертом брали Дарметт. Еще рекомендации нужны?
-Н-нет... сэр.
-Так вернемся к мутантам. Какие Вы проблемы усматриваете для себя лично от соседства с моими дочками?
-Они не похожи на людей.
-И это все? Кстати, а Вы сами, герой Вьетнама, их видели?
-Я - нет. Но они испугали мою мать.
-Я Вам их покажу, чтобы Вы лично убедились, что в них нет ничего опасного. Ровным счетом ничего, уверяю Вас. Думаю, Ваша уважаемая мама просто не совсем поняла, что к чему. Они нормальные дети, просто тело у них общее. Их присутствие здесь никому еще не навредило: мутация - штука не заразная.
С этими словами Ник подошел к окну; Оксетт и Ринки занимались строительством куличиков у кромки воды. Ник поманил пришельца, тот подошел и встал рядом.
-Смотрите, сэр. Внимательно смотрите.
Детина смотрел. Сначала нехотя, вполоборота, кося глазом на Ника, но потом - с неподдельным изумлением.
-Убедились?
-Они выглядят... обычно... только... раздвоенные!
-Давайте спустимся в сад. Полагаю, что, как джентльмен, совершивший необдуманный поступок, Вы бы хотели извиниться за него.
Детина молча кивнул. Они спустились вниз и вышли в сад. Окс вскинула голову на звук открываемой двери, и обмерла. К ней шел Ник, сопровождаемый давешним камуфлированным чудовищем. Девушка поднялась на ноги.
-Эй, Ник, а что он здесь делает?
-Мистер...
-Джош Старки - подсказал камуфлированный.
-Так вот, Оксетт, мистер Старки хотел бы перед тобой извиниться за свое недостойное поведение вчера.
-Простите меня, миз... - довольно невнятно пробормотал залепленный пластырем Джош Старки и неловко поклонился - Я погорячился, понимаете, моя мать...
-Да уж, понимаю - ответствовала Оксетт - Вы это лучше моему фингалу скажите, а не мне. И вообще, прежде чем распускать руки, думайте, что делаете!
-Я, правда, сожалею, миз.
-О'кей! Считайте, что извинения приняты.
Окс, которой, по понятным причинам, хотелось поскорей избавиться от общества камуфлированного чудовища, выдержала паузу, давая понять, что разговор окончен, но Старки не спешил уходить. Он глядел на Ринки широко открытыми глазами. Девочки радовались, глядя на построенный ими совместно с Оксетт куличик, о чем-то переговаривались, а потом попросились к няне на ручки. Окс подняла их, и вошла с ними в воду. Старки все смотрел. Окс поставила малышек на их сильные, крупные ножки, и отпустила их. Ринки постояли, протягивая ручки к надежной опоре в виде руки Оксетт, а потом... уверенно шагнули вперед. Ник так и подскочил на месте. Он открыл, было, рот, чтобы выразить все свои чувства по этому поводу, но вдруг осознал, что они все еще находятся в обществе камуфлированного. Кашлянув, он вывел героя Вьетнама из нирваны.
-Вы, кажется, куда-то торопились, сэр. - напомнил он.
-Да, я пойду. До свидания, миз. - сказал он Оксетт.
-Пока, век бы тебя не видеть! - ответила Окс, впрочем, чудовище было уже далеко, и не слышало ее ответа.
***
Шли месяцы. Ринки уже исполнилось полтора года, девочки росли веселыми, шаловливыми сорванцами. Научившись при помощи Оксетт ходить, они теперь вовсю пользовались многочисленными возможностями, открывшимися перед ними. Они под присмотром своей доброй гувернантки часами пропадали в саду или на море. Перед Ником же встала очередная проблема: как-то одеть малышек, а сделать это было крайне затруднительно. Опять выручила Окс, срочно освоившая кройку и шитье.
Близился срок окончания контракта с ней, но и Ник, и Окс, давно забыли о его существовании. Они любили друг друга, и вскоре, в канун нового, 1971 года, состоялась их свадьба. Присутствовали лишь немногочисленные друзья Ника, знавшие о Ринки, родители Окс, и профессор фон Далецки.
Вот как иногда складывается жизнь: две маленькие, беспомощные девочки с общим телом, обреченные всю жизнь влачить жалкое существование в убогом доме, принесли счастье в жизнь столь же одинокого человека, а потом, сами того не ведая, стали тем магнитом, который привлек к их новому отцу по-настоящему любящую, добрую и красивую женщину. Ник как будто обрел крылья: работа шла у него все лучше и лучше: возвращаясь домой, он знал, что его ждут, ему рады. Дом у дороги, когда-то встречавший его темными окнами и сжатыми челюстями гаражных дверей, теперь стал заметен в сгущающихся сумерках издалека. Окна в гостиной и детской горели теплым желтоватым светом. По настоянию Оксетт, над входной дверью подвесили фонарь, имитацию старинного корабельного, с разноцветными стеклами. В темноте уютный фонарь отбрасывал на шоссе, стены дома и крыльцо веселые блики. Его свет не гас даже в самый сильный ливень и в лютый шторм, когда по лагуне, на берегу которой стоял дом Ника и Оксетт, ходили двухметровые волны, а пальмы по краям шоссе сгибались, как луки.
Счастливые часов не наблюдают... Время бежало незаметно, Ринки взрослели, из крохотного розового существа они превратились сначала в стройных девочек, а потом и в красавиц - девушек. Ник часто ловил себя на той мысли, что если бы Ринки были нормальными девочками, они бы вовсю уже бегали на свидания с поклонниками, ведь с их характером, открытым, добрым и отзывчивым, они живо стали бы душой любой компании. К тому же, по мере взросления, девочки все меньше и меньше замечали свою ущербность; они прекрасно ходили, бегали, плавали. Оксетт, которую Ринки, едва научившись говорить, стали называть мамой, была от них без ума: сестрички помогали ей во всем. То посуда перемыта в четыре руки за две минуты, то пол в две швабры выметен моментально. Опасения Ника о том, что девочки вырастут закомплексованными, не оправдались: Ринки, если в этом была нужда, замыкались одна на другую, составляя самодостаточную систему, общаясь и играя друг с другом, вместе читая, глядя телевизор или гуляя по саду. Окс с четырех лет учила их, запасшись стопкой книжек по программе начальной школы, а когда подходил конец учебного года, она договаривалась с преподавателями местной школы о том, чтобы ее дочерей проэкзаменовали. Учителя, предупрежденные об экстравагантном виде испытуемых, отнеслись к просьбе Окс с пониманием, так что учение проблем не представляло.
Ник часто ломал голову, как ему показать девочкам мир, в котором они живут. Непростая задача, ведь боязнь «синдрома белой вороны» делала невозможной любую дальнюю поездку. Вместе с тем, Ник чувствовал себя неловко, когда, возвращаясь с очередного симпозиума, он рассказывал о другой стране, а Ринки слушали, открыв рты, а потом говорили: "Как тебе везет, папа! Посмотреть бы на все это!". Наконец, Ник нашел выход из положения. Шел уже семьдесят пятый год, Ринки исполнилось шесть. Стекла "Увертюры" затонировали в цвет "металлик", Ник, Окс и Ринки запаковали вещи и тронулись в дальний путь. Они объездили весь Сэнгамон, побывали во многих городах, отдохнули в палатке на высокогорном озере Палурд, потом поехали в столицу, посмотрели на пустыню Грейт Сэндс, следили за запуском ракеты с космодрома Спэйсер, искупались в целебных источниках на Новом Лабрадоре, проехались по знаменитому Снежному шоссе, проходящему между острых снежных пиков Лавразайских гор. Потом на автопароме Либстеры переправились через Внутреннее море в Маргарита-Сити, и вдоль великой реки Орджеркайнд вернулись в Мэджик Сити. За полтора месяца этого волшебного путешествия Ринки получили больше впечатлений, чем за всю их предыдущую жизнь. Они, наконец, увидели, сколь огромен и прекрасен мир, простирающийся за оградой их дома.
Ник постарался предусмотреть все. Как правило, они останавливались на ночлег в малонаселенном месте, спали в палатке. Только иногда, изредка, по настоянию Ринки или Оксетт, они снимали комнату в придорожном мотеле, казавшемся им гостеприимнее остальных. Не так много людей видели Ринки, и, как это ни странно, «синдром белой вороны» ни разу не проявил себя. Встреченные четой Либстеров люди с пониманием и отзывчивостью смотрели на Ринки, будь то заспанная консьержка в Сити оф Сити, или бронзовый от высокогорного загара спасатель в заснеженном Дрентельне. Ник был доволен: девочки знакомились с новыми людьми, наконец-то, не с книжными персонажами, а с живыми, это общение многое им давало, еще раз подтвердились слова больничного служителя: хороших людей в мире больше, чем плохих.
Миновали семидесятые; закончилась Вьетнамская война, советские космонавты проводили в космосе рекордные полеты, далекая Москва готовилась к олимпийским играм. Мир со всеми своими трагедиями и радостями жил, содрогаясь от очередной войны или переворота, надеясь на перемены к лучшему, ненавидя и любя.
В жизни Либстеров, правда, мало что изменилось: Ник по-прежнему много работал в своей клинике, сильно уставал, виски его засеребрились сединой. Оксетт, казалось, ход времени не затронул: она была все так же хороша, остроумна и немного максималистична, с точеной фигуркой восемнадцатилетней девушки. Окс оказалась прирожденным педагогом, Ринки под ее чутким руководством получали полноценное домашнее образование. Когда у Ника был отпуск, вся семья садилась в старую добрую "Увертюру" и ехала путешествовать. А в восьмидесятом году Ник отважился нанять частный самолет и свозил Окс и Ринки на Фиджи.
Время шло; Ринки нужно было начинать специализацию, они уже перешли в пятый класс средней школы. Ник ходатайствовал об их обучении на дому. К девочкам стали приходить преподаватели по спецпредметам, а освободившаяся Оксетт пошла работать в клинику Ника педагогом.
Девочки часто стали оставаться одни. Конечно, учеба занимала много времени, преподаватели, искренне удивленные высокими умственными способностями Ринки, увеличивали объем домашних заданий, но их подопечные справлялись с работой шутя. В свободное время девочки читали, папа покупал им все новые книги, особенно Ринки нравились готические романы, от Мэри Шелли до Стивена Кинга. Оксетт на этой почве нередко спорила с ними до хрипоты, но Ник оставался спокоен, и молча покупал им новинки. Окс же обшивала девочек с ног до головы, ведь они вырастали из своих странных одежек за год - полтора.
Летом восемьдесят второго года у Ринки начались месячные. Ник, молча думавший, что девочки останутся бесплодными, испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, облегчение от знания, что в этом его дочки не будут ущербны, но тут же подавал голос циник - скептик, сидящий внутри каждого врача: а кому впоследствии Ринки будут нужны, как женщины? Вопрос повисал в воздухе, Ник не отваживался признаться даже самому себе, что ответ на него прост, проще не бывает: НИКОМУ...

1986 год.

Рыночная площадь в городе - спутнике Мэджик-Сити, Арминии, жарилась под полуденным экваториальным солнцем. Немногочисленные туристы лениво, разморено бродили среди торговых рядов, изредка удостаивая вниманием дары моря, выставленные на продажу горластыми рыбаками, на все голоса расхваливавшими свой товар. Из шлангов, подсоединенных к трубам, проходящим под прилавками, лилась морская вода, и рыба, моллюски, съедобные водоросли и всяческие членистоногие, от креветки до гигантского лангуста, поливались ею. Торговля шла плохо - не сезон - и большинство снеди, которому будет суждено пережить этот день, вечером отправится в садки, чтобы назавтра вновь предстать перед покупателем.
Площадь обрамляли старинные двухэтажные дома, выстроенные из желтоватого ракушечника. В первых этажах располагались магазины, кафе и дешевые ресторанчики. У одного из таких домов, под навесом, наскоро привинченным к старым стенам и глубоко врезавшимся своими опорами в мягкий песчаник стены, сидели торговки цветами. Среди этой пестрой группы, состоявшей, в основном, из пожилых женщин, одетых по последней пляжной моде в нечто безвкусно - цветастое и максимально открытое, выделялась фигура худенького симпатичного юноши. Он щеголял в легкой застиранной тельняшке и белесых неподшитых шортах, бывших когда-то "Ливайсами" 500-й модели. По контрасту с соседками - дочерна загорелыми матронами - он был белокож, лицо и руки его покрывала густая россыпь веснушек. Но что сразу приковывало к нему взгляд и буквально очаровывало всех - так это его волосы. Юноша был огненно-рыж, волосы непослушными пружинками выбивались из-под брезентовой выгоревшей шляпы и вились вокруг его головы. Чувствовалось, что любая расческа здесь бессильна.
Перед ним в немногочисленных ведрах и лотках были разложены экзотические цветы: огромные белые лилии, лимонницы, транцетники, орхидеи. Его товар стоил дороже, чем цветы у его соседок, но и расходился он быстрее. Ведь подобное можно было лишь выписать по почте или случайно встретить в цветочных магазинах больших городов.
К концу дня, около восьми часов, у юноши остались лишь две сросшиеся розоватые орхидеи. Он упаковал их в прозрачный пластиковый ящичек и устроил его на багажнике своего велосипеда.
-Ты уже все, Лес? - спросила у него соседка.
-Да, тетя Бетти. Расторговался. Ну и жара сегодня - весь испекся. До свидания.
-До свидания, Лес. - суховато ответили его соседки.
Юноша вскочил на велосипед и медленно поехал между торговых рядов.
Звали юношу Лестер Шерман. Он жил на окраине Мэджик-Сити у тетки, и два - три дня в неделю ездил в Арминий торговать цветами. В большом палисаднике его тетки была крохотная оранжерея, где Лес и выращивал экзотику на продажу.
Отца своего Лестер не знал, впрочем, его мать, Оливия Шерман, в прошлом - шоу-девочка, а сейчас - популярная телеведущая, тоже навряд ли запомнила своего очередного ухажера, после бурной ночи с которым ей было недосуг принять пилюлю. Она решила завести ребенка, как иные заводят забавное, чудное маленькое животное, например, хомячка или морскую свинку. Но мальчик быстро надоел ей, проблем с ним было невпроворот, поэтому, когда Лесу стукнул год, Оливия сплавила его своей незамужней сестре Натали, и раз в полгода отчисляла ей по три тысячи сэнгов на содержание сына.
Тетя Нат была суровой, грубоватой женщиной, и если и любила Леса, то он этого как-то не замечал. До школы ему строго-настрого запрещалось выходить за пределы двора: "Подцепишь заразу, (знаешь, какие у нас тут бродят заразы?!) или, чего доброго, разобьешься где-нибудь насмерть!" – часто говаривала тетя Нат, а в подтексте так и читалось: "И плакали тогда денежки Оливии". Мальчик рос в полном одиночестве и изоляции, без товарищей и шумных веселых игр…
Единственными друзьями Леса, его утешителями и союзниками, были книги, во множестве стоявшие на полках в библиотеке, некогда принадлежавшей отцу Оливии и Натали. Лес пристрастился к чтению, он глотал книги очень быстро. Натали несколько раз отчитывала его за то, что он не дочитывает их до конца. Но он дочитывал. За "Муми-Троллем" и "Карлсоном, который живет на крыше", последовали "Дети капитана Гранта", "Алиса в стране чудес"…
...Дальше началась школа. С одной стороны, для Леса это было большим благом - мальчик любил и умел учиться, он впитывал знания, как губка. Но, как оборотная сторона медали, был постоянный конфликт между Лесом и окружавшим его большим миром. Дети не принимали молчаливого и физически неразвитого Лестера в свои игры, его жестоко обижали, подшучивали, третировали и дразнили. Рыжий мальчик, серьезный и вдумчивый, не разделял увлечений своих сверстников. Они просто не были ему интересны, их жестокие шалости встречались им с глухим упреком, ведь уж он-то знал, каково быть не участником, а жертвой подобной шалости. Вот этого уже дети ему простить не могли. Еще в первом классе он получил кличку "Ржавый гвоздь", которая не отклеивалась от него все двенадцать школьных лет.
Друзей у Леса не было; школьные драчуны и задиры издевались над ним, унижали и били. Их не устраивало, в частности, то, что Ржавый учится лучше всех. В конце концов, Лестер купил на карманные деньги самоучитель джиу-джитсу и вскоре превзошел премудрости этой борьбы на пару с Энди Боттлером, таким же изгоем, правда, в его случае – из-за фамилии. В результате, получив от безответных парий неожиданный и сильный отпор, хулиганы отстали от Леса и Энди, занявшись поисками новых жертв.
А тем временем книги делали свое дело. Были прочитаны "Оливер Твист", "Крошка Дорритт", "Черная стрела", "Преступление и наказание", "Сага о Форсайтах". Лестер имел свой четкий рыцарский кодекс чести, знал, как важно вовремя проявить великодушие, доброту, сколь необходимо уметь прощать. От унижений и неприятия, от которых большинство рыжих защищается, входя в роль клоуна, Лес спасался молчанием и отчужденностью - теми приемами, к которым он привык еще с детства, общаясь с "горячо любящей" теткой. Казалось бы, у него должны были со временем появиться друзья, но этого не происходило: круг общения Лестера не расширялся, да он и не стремился к этому, а в классе отношение к Ржавому было определено раз и навсегда. Правда, многим своим одноклассникам он помогал, делая это всегда с готовностью и бескорыстно, некоторые его глубоко уважали, но при этом для них он оставался Ржавым Гвоздем - нелюдимым молчаливым изгоем. К старшим классам на него стали заглядываться девочки, Лестер здорово вырос и окреп за школьные годы, но романы у него не клеились: он шел на сближение с девчонками, того пожелавшими, но Леса при этом больше всего интересовало, что за человек его прекрасная дама. В результате он тут же становился "милым другом", иными словами - жилеткой для плача. Не перебивая, Лес выслушивал длительные исповеди, мог безропотно вынести пространные излияния о том, с кем и сколько раз переспала его новая знакомая, понять и утешить ее. Но девушки не могли уразуметь, что Лесу тоже хочется с кем-то разделить свои переживания, излить душу. В конце концов они, разочаровавшись, отворачивались от Леса, недоуменно хмыкая: в их немудреном понимании, парень, на которого они изволили благосклонно обратить свое внимание, должен был преданно и верно служить им, а не лезть со своими проблемами.
Когда Лесу исполнилось шестнадцать, тетя Нат сказала, что пора бы ему начать зарабатывать себе на жизнь. Не долго думая, Лес попросил у нее разрешение пользоваться старенькой оранжереей в углу сада. Он починил ее, купил хорошей почвы и стал подолгу пропадать там, возясь с гумусом, навозом и рассадой. Тетушка часто посмеивалась над ним, но и не мешала. Месяца через полтора Лес вырастил свой первый цветок - роскошную белую лилию. Ему было жаль срезать ее, но тетка буквально проела ему плешь, почему он до сих пор не заработал ни рэнга, и Лес продал лилию на рынке в Арминии, выручив за нее полсотни сэнгов. Тетка хотела забрать все, но Лес уперся и отдал ей только половину. Уже тогда у Ржавого была мечта - стать режиссером. Видимо, прочитанные в детстве книги сыграли свою роль, Лес ярко и рельефно представлял себе книжных героев. Воображение у него было развито очень хорошо, правда, оно иногда являлось причиной "нагнетания страстей" вокруг того или иного факта, беспокоившего Лестера. Когда у юноши скопилась небольшая сумма, он начал посещать актерско - режиссерские подготовительные курсы от Грэндтайдского университета, открывшиеся в Мэджик-Сити.
...Экваториальные сумерки быстро кончились; на западе горизонт еще рдел, а над головой Лестера уже сияли яркие звезды. Юноша жал на педали вовсю: позднее возвращение могло привести тетю Нат в ярость. Дорога шла берегом моря, шуршание велосипедных протекторов заглушалось ритмичными звуками наката. Машин не было, редкие прохожие спешили домой, как и Лестер. Вильнув, дорога пошла вдоль берега тихой лагуны, мимо замелькали частные дома и виллы. Окна их, выходившие на дорогу, были темны, лишь уличные фонари освещали Лесу путь. Ветерок утих, спустилась ночная прохлада. Пальмы, росшие в изобилии на обочинах, стояли спокойно, прямые и гордые. Вдруг Лестер увидел, что в одном из домов далеко впереди горит одно - единственное окошко. Мимо этого дома Лес ездил сотни раз, ничем особенно не выделяя строение среди других. Разве что над крыльцом дома висел красивый старинный фонарь с цветными стеклами, и в его свете горела до безупречного блеска начищенная табличка с фамилией. Впрочем, фамилия эта юношу никогда не интересовала.
Проезжая мимо дома с освещенным окном, Лес оглянулся. Он мельком увидел два очаровательных девичьих профиля, освещенные настольной лампой. Девушки были близняшками - даже мельком увидев их, Лес поразился, насколько они похожи. Сердце его сладко екнуло, столько нежной красоты и тепла было в этом мгновенном видении. Дом с освещенным окном остался позади, Лес поехал дальше, как вдруг что-то в душе, кольнув, заставило его нажать на тормоза: "Остановись! Это - Судьба!"
Велосипед занесло, юноша резко развернулся. Подрулив к окну, он заглянул внутрь. Девочки о чем-то говорили друг с другом. Они были прекрасны - никогда еще Лестер не видел столь красивых лиц. Он слез с велосипеда, снял с багажника пластиковый ящичек с орхидеями и постучал в окно. Очаровательные головки повернулись в сторону окна, тонкие собольи брови одновременно взлетели, на личиках, опять же, абсолютно синхронно обозначилось недоумение. Лес улыбнулся девочкам и помахал им рукой. Девочки заулыбались ему в ответ и, встав, подошли к окну. Тут настал черед недоумевать Лесу: у девочек на двоих было... две ноги, ниже пояса это был один человек, а выше - два. Лес иногда слышал разговоры о докторе - психиатре, у которого были сросшиеся дочки, но не придавал им особого значения. Его поразило то, что девочки, несмотря на свой физический изъян, двигались свободно и легко. Тем временем, одна из них, правая, открыла окно.
-Привет! Ты кто?
-Здравствуйте. Я - Лес Шерман, вот ехал тут мимо и случайно вас в окошке увидел.
-Ясно. Меня зовут Эрин, а это - Морин. Очень приятно познакомиться.
-Девочки, я... тут... Короче, это вам. - крайне смущенный, смятенный своей собственной дерзостью, глядя на себя как бы со стороны, Лес протянул девочкам ящичек с орхидеями.
-Нам?!! - девочки сконфузились, покраснели - Ой, вот спасибо, Лес! Впервые в жизни молодой человек дарит нам цветы! - сказали они в два голоса, перебивая друг друга - А ты сейчас торопишься?
-Нет. - соврал Лес.
-Хочешь поужинать? Мы как раз собирались. - предложила Эрин.
-А можно?
-Да, да! Будем рады новому человеку. Заходи, Лес.
И он зашел. Поставил велосипед в передней, девочки откатили его в смежный гараж, пока Лес разувался. Попутно он узнал, что папа и мама Морин и Эрин в командировке в Гонолулу, а девочки, оставшись "на хозяйстве", умирают от скуки и попутно готовятся в колледж на заочное отделение.
-Ну, пошли! А то остынет. - сказала Морин, и девочки повели Леса в столовую.
За ужином, состоявшим из немецких колбасок, пива, торта и жасминового чая, Лестер был расспрошен, кто он и что он, девочки внимательно слушали его ответы, не перебивали. Когда они узнали, что Лес много читает, последовал град вопросов о новоизданных книгах. Обстоятельно ответив, Лес сказал:
-Эрин-Морин, мне кажется, у нас много общего. Вы, я вижу, тоже читать любите?
Близняшки переглянулись.
-Для простоты зови нас Ринки, Лес - ответила Эрин - А насчет книг... Сам понимаешь, выходить в общество нам не дает некоторая экстравагантность нашего вида. По этой же причине друзей у нас нет. Живем здесь почти безвылазно.
-Простите за нескромность, Ринки, а эта экстравагантность не мешает вам жить?
-Знаешь, Лес, как ни странно, нет. Говорят, когда мы были маленькими, то долго учились ходить. А сейчас все в норме.
И тут Лес вспомнил, что его ждет тетя Нат.
-Ой, Ринки, где у вас телефон? Мне нужно позвонить домой, да и ехать пора.
-Погоди! - схватила его за руку Морин - Есть мнение, что ты можешь переночевать здесь.
-Боюсь, не получится. Тетка злющая.
-Позвони ей, что остался у друзей.
-Съест. Нет у меня друзей, точнее не было до сегодняшнего вечера. Хотя, девчонки, с вами так здорово...
-И нам с тобой очень здорово, Лес. Останься. - попросила Эрин.
-Останься, Лес. Пожалуйста.- присоединилась к сестре Морин.
-О'кей, Ринки. Сейчас попробуем. - Лес подошел к телефону и набрал номер.
-Алло? - ответила тетя Нат.
-Тетя Нат, это я.
-Ну и где тебя черти носят, говнюк? Скоро полночь, а ты где-то шляешься!
-Я не шляюсь, тетя Нат. Я останусь ночевать у друзей.
-Какие друзья?! Немедленно поезжай домой, мать твою так и растак!
-Моя мать - Ваша сестра, тетя Нат, не забыли? И она здесь не при чем. А я вернусь завтра утром. Спокойной ночи.
Не слушая повелительных ноток, мяукающих из трубки, он медленно положил ее на рычаг.
-Что, влетело? - спросила с участием Эрин.
-Ну, влетело... Да, наплевать! Не каждый день встречаешь таких интересных людей, как вы.
-О! - рассмеялись Ринки – Комплименты приятные! Впрочем, не перехвали.
-Нет, правда, девочки. Вот я с вами знаком всего пару часов, а кажется - уже лет сто вас знаю. И сейчас, когда есть с чем сравнивать, я понимаю, насколько мне не хватало дружеского общения.
-Это что же, у такого симпатяги, как ты - и вдруг нет друзей? Возможно ли такое? - спросила Эрин.
-Я как-то об этом мало задумывался. Так сложилось, не повезло, наверное. Постоянно приходилось быть начеку, еще с детства; всегда дразнили, в игры не принимали, а потом это уже вошло в традицию.
-Дразнили за то, что рыжий?
-Было бы желание подразнить – а способы всегда отыщутся. А прозвали Ржавым гвоздем.
-Ну, я надеюсь, - ответила Морин - что ты нас теперь забывать не станешь. С тобой хорошо. И вообще, ты похож на нашего папу, он тоже, как говорится, сам себя сделал.
-Кстати, а кто ваш папа, Ринки?
-Николас Либстер, слыхал?
-Еще бы! Значит, я сейчас сижу в доме великого психиатра и общаюсь с его дочерьми?
-Вообще-то, мы приемные. Он нас из детского дома взял, когда совсем маленькие были.
Лестер промолчал; в его голове царил сумбур: слишком много новых впечатлений, мыслей, чувств свалилось на его бедную голову за последние два часа. Он до сих пор не совсем отдавал себе отчет, что все, случившееся с ним в этот вечер - правда, а не сон. Он знал (теоретически), что кроме окриков, подзатыльников и ежевечернего пилежа наставительным тоном, на свете существует дружба, красота, любовь. Но чтобы вот так, запросто, совершенно незнакомые люди пригласили его поужинать, общались с ним на равных, искренне интересуясь им, его делами, спрашивая его мнение, прислушиваясь к его ответам... Такое бывало только в книгах, там, где его душа всегда находила отдых. Все это время Лестер лелеял надежду, что и он когда-нибудь станет самостоятельно действующим героем в этой, реальной, жизни. И вот – это, наконец, состоялось, и он не мог до сих пор в это поверить, как не мог он поверить в своих прекрасных собеседниц, в два сросшихся цветка, черноволосых незнакомок за оконным стеклом, вдруг ставших близкими друзьями ему, Лесу Шерману. Его ум, привыкший к состоянию, походившему более всего на состояние солдата в осажденной крепости, бунтовал, причем с навязчивостью полицейской сирены в его голове звучало: "Этого не может быть, потому что не может быть никогда". Отчаявшись разобраться с этой новой головной болью, Лес сфокусировал взгляд на лицах Ринки. Вдруг он осознал, что пьян: пиво на ужин сыграло с ним злую шутку. Лес ощутил затянувшуюся паузу, Ринки серьезно и внимательно смотрели на него, в их глазах сквозило понимание. Это было Лестеру также в новинку.
-С тобой все в порядке, Лес? - спросила Морин.
-Простите, Ринки. Не совсем.
-Мы можем тебе помочь? - девочки поднялись с софы и подошли к Лесу. Юноша глядел теперь на них снизу вверх, ощущая прикосновение руки Эрин. И в этот благословенный миг Лестер наконец ПОВЕРИЛ, что все это не сон, что две прекрасные девушки вошли в его жизнь этим вечером. Он обнял Ринки за их широкую талию и прижался к ним лицом. Девочки не отстранились, Лес чувствовал их живое тепло, наполнявшее его счастьем. Он хотел продлить это чистое, доброе прикосновение, его сердце прыгало, готово было разорваться от нового, неизведанного чувства. "Так вот как оно бывает в действительности!" - мельком подумал Лес, и снова волна счастья захлестнула его. Ринки гладили его огненные волосы. Лица их были серьезны.
-Ах ты, рыжик... - произнесла Эрин.
Лес порывисто встал, смешавшись, покраснев. Глаза щипало.
-Простите... Спасибо...- смог произнести он.
-Не извиняйся, Лес. Извиняться не за что… Все в порядке. Все будет в порядке. - говорили ему сестры. Лес почувствовал, что глаза его совсем на мокром месте. И слова полились. Он рассказывал Ринки о своей жизни, о том, что он пережил за свои восемнадцать лет и за последние пять минут. Это была исповедь отчаявшегося исповедаться, уверенного в том, что во всем мире не найдется человека, способного ее выслушать и принять. Слезы текли по его лицу, он был не в силах перестать плакать, но не стыдился, серьезный взгляд синих Ринкиных глаз давал понять, что Лесу нечего стыдиться в их обществе. Когда он закончил, Ринки долго сидели молча, потом Эрин тихо сказала:
-У тебя теперь есть мы. Помни об этом, ты нужен нам. Ведь у нас до сегодняшнего дня тоже не было друзей.
-И еще, - добавила Морин - не забывай, что мы не можем выйти за дверь, а ты можешь. Если ты пропадешь из нашей жизни, нам будет плохо, Лес.
-Ринки, милые, хорошие, да как я могу... Никогда! - голос Лестера окреп - Я у вас в долгу, я никогда не пропаду, обещаю.
Они еще долго сидели вместе, молча, руки Эрин играли с пружинками его волос, а он, не помня себя от тихого счастья, обнимал девушек за талию. Была уже глубокая ночь. Наконец, Морин сказала:
-Лестер, ты, наверное, очень устал. Пойдем спать.
Лестера устроили на ночлег в комнате для гостей на втором этаже. Ринки мгновенно застелили кровать, чмокнули своего друга с двух сторон в обе щеки, и удалились. Лес разделся, умылся перед сном, и залез в мягкую постель. Простыни были крахмальные, они уютно похрустывали под его тяжестью. Мысленно поблагодарив судьбу за новое знакомство, окинув на прощание комнату взглядом, Лес выключил ночник, и через несколько секунд уже спал. Впервые за многие годы рыжий мальчишка, некогда прозванный Ржавым гвоздем, улыбался во сне.
Проснувшись, Лестер поначалу не понял, где находится. Он, раскинувшись, лежал на просторной мягкой кровати, в незнакомой комнате с обитым эвкалиптовыми рейками потолком. Из большого идеально вымытого окна лился золотой солнечный свет. Стены закрывали голубые джутовые циновки. Рядом с кроватью стоял столик, в дальнем углу помещалась стойка с двухкассетной декой и тюнером. Напрягшись, Лес вспомнил события вчерашнего вечера и встрепенулся. У него мелькнула мысль: хорошо, что я остался здесь ночевать, а то до сих пор считал бы все вчерашнее сном. Тетя Нат со своей руганью и пилежкой казалась далекой и бессильной как-то навредить ему. Лес рывком вскочил и пошел в ванную.
Там он обнаружил упакованную в целлофан новенькую зубную щетку и хрустящее накрахмаленное полотенце. Умывшись и приведя себя в порядок, Лес вновь почувствовал вкус к подвигам. Он проголодался, как крокодил, и готов был съесть что-нибудь весьма немаленькое. Выйдя в коридор, юноша огляделся. Те же джутовые циновки, большое окно с видом на океан, дубовые двери. На стенах висели картины в рамках сандалового дерева, абстракции кисти не то Спенсера, не то Блэкберна. Скорее всего, подлинные.
Между тем, откуда-то донесся аромат жареной картошки. Идя на запах, как ищейка, Лес очутился в гостиной, а оттуда прошел в кухню. Ринки стояли у плиты, где на сковородке аппетитно шкворчала глазунья с мелко нарубленными бататами и беконом, величиной чуть меньше колеса от легковушки.
-Доброе утро, Лестер! - приветствовали его девушки - Как спалось? Проголодался? - спросили они наперебой.
-Привет, девчонки! Нормально, спасибо. Очень! - ответил Лес немного невпопад. Молодые люди хором рассмеялись.
-Кстати, есть мысль интересно провести время. - сказала Морин - Ты сегодня никуда не торопишься?
-Вроде бы, нет. А что за мысль?
-На гитаре играешь?
-Немного.
-О'кей. Тогда садись за стол, завтрак готов, заодно и поговорим.
Лес не заставил себя упрашивать. Перед ним мигом очутился немеренный кусок яичницы, щедро политый кетчупом. Лесу пришло на ум, что сейчас дома его бы ждала тарелка ненавистного попкорна с молоком. Он принялся уписывать вкусноту, а девочки между тем излагали ему свою мысль.
-Лес, понимаешь, мы тут немного поем, а аккомпанировать некому. Я умею на ударных, Эрин - на клавишных. А хотелось бы еще гитару...
-А накладкой писать не пробовали? - спросил Лес с полным ртом.
-Некому играть. Не умеем мы.
-А-а... А что играете?
-Да разное. Сейчас, например, увлеклись "Куин", раньше пробовали "Битлз", самое простенькое. Еще любим Джеффа Линна.
-Линн, это который из "Оркестра электрического света"? О, этого дядечку я тоже люблю!
Доев завтрак и запив его соком, Ринки и Лес поднялись на второй этаж. Девушки толкнули одну из дверей. Комната, в которую они вошли, представляла собой министудию звукозаписи. Посреди ее помещался невысокий подиум с инструментами - электроударной установкой и синтезатором "Ямаха". Рядом на стойке стояла электрогитара "Кримона". Кабели от всех этих чудес, змеясь, сбегали к усилителю, соединенному с роскошным катушечным магнитофоном.
-Ух ты! - только и смог выдохнуть Лес.
-Да, неплохое оборудование. - сказала Морин - Лес, давай осваивай гитару, а мы займемся аппаратурой.
Лес взял в руки "Кримону", одел наушники, и зажал в пальцах предложенный Эрин медиатор. Перекинув через плечо широкий мягкий ремень, он коснулся струн и взял несколько аккордов своей любимой песни "Опасность в воздухе". Инструмент отозвался красивым глубоким звуком.
Ринки колдовали с усилителем. Услышав мелодию, они опять совершенно синхронно повернули головы и одарили юношу ослепительными улыбками:
-Это "Опасность в воздухе"? - спросила Эрин.
-Да.
-Тебе нравится эта песня?
-Очень!
-Давай ее сделаем? Давай споем! - наперебой попросили Ринки.
-Конечно, Ринки, я как раз хотел предложить...
Усилитель был настроен, уровни записи подобраны. Морин после короткого спора с сестрой настояла на том, чтобы гитара звучала громче синтезатора: "Эрин, это же будет наша первая вещь под гитару, зачем же ее глушить!" Сестры уселись на вертящийся стульчик, стоящий так, чтобы каждая из них могла дотянуться до своего инструмента.
-Ну, поехали! Престо, Лес. Выдержишь? - спросила Эрин.
-О'кей, престо. Я вступаю, вы присоединяетесь, помните, когда?
-Сделаем! - Эрин включила магнитофон. Морин взмахнула палочками, отбила такт. С последним сухим щелчком дерева о дерево Лес ударил по струнам, и - мелодия полилась, мощно, легко и красиво. Юноша сам был несказанно удивлен, он никогда не думал, что может так хорошо играть. Когда подошло мгновение вступать Эрин, он перехватил ее веселый взгляд. Синтезатор стал вторить "Кримоне", мелодия расцвела, быстрая и радостная. Морин неотступно отбивала престо.
Девочки запели в стереомикрофон. Два голоса сливались в унисон, хотя Лес услышал, что они у сестер немного разнятся - у Эрин немного ниже, чем у Морин. Почти бессознательно Лес стал подпевать Ринки, хотя у него и не было микрофона. Куплет кончился, музыка схлынула, и тут Морин вставила соло на ударных, не посрамившее бы и Ринго Старра. Лес выразил ей всем своим видом полное восхищение, и они принялись за припев. Эрин, почти не оторвавшись от клавиш, пригласила жестом Леса придвинуться поближе к микрофону.
Повернув голову влево, юноша стал петь вместе с ней.
Сердца их колотились, им было хорошо, они чувствовали, как с адреналиновым пиком приходит счастье, большое и сильное, они были вместе, они были едины, они пели, согласно, без репетирования и с минимальной подготовкой, и старались выложиться по полной норме.
Взяв финальный аккорд, Лес вздохнул. Сделали. И, кажется, весьма здорово сделали. Эрин выключила магнитофон и перемотала пленку.
Они слушали свою песню, песню, которую они только что записали. Ринки подошли к Лесу, в какой - то прострации стоявшему у ударной установки, держа гитару наперевес, и обняли его.
-Ну вот, Лес, теперь мы с тобой можем организовать неплохую группу. Как ты смотришь, если мы назовем ее "Принцесса"?
-О'кей, я согласен! До "Королевы", конечно, мы еще не дотягиваем малость, а вот "Принцесса" - это в самый раз. - он поочередно чмокнул девочек в щеки.
Ох, как Лесу не хотелось уходить! Ринки дали ему с собой половину яблочного пирога, "чтобы порадовать тетушку". Но уж он-то знал, что дома его ждет нечто среднее между филиалом Бедлама и сражением при Ватерлоо.
Часов около двенадцати Лес въехал во двор дома тети Нат. Поставив велосипед в гараж, он подошел к входной двери и позвонил - тетка не доверяла ему ключей на том основании, что если вдруг он их потеряет, их непременно найдет вор - домушник и обнесет дом до нитки.
Дверь долго не открывалась. Затем, наконец, клацнул сейфовый замок, и взору Леса предстала тетушка Нат в мятой ночной рубашке, с всклокоченными полуседыми волосами, злющая, как фурия.
-А-а, смотрите, кто пришел! Ну что, где вчерашняя выручка? Наверняка на проститутку потратил! Рановато начал гулять, рыжее отродье. Деньги где?!
-А что, мамину субсидию вы уже потратили?
-Не твое собачье дело!
-А что же тогда мое дело, тетушка?
-Не возникать, когда не просят. Ишь ты, друзей завел! Да их у тебя в жизни не было! Врешь - не краснеешь! Давай выручку!
-Тетя, я должен вас огорчить, но вы оказались правы. У меня нет денег, я их потратил на проституток!
Вместо ответа тетка вытащила откуда-то из-за спины широкий армейский ремень. С почти звериным завыванием она взмахнула им и ударила Лестера пряжкой по лицу. Юноша отшатнулся и споткнулся о дверной порог. Потеряв равновесие, он стал падать навзничь, когда его настиг второй удар, пришедшийся по левому глазу. Все еще завывая, сумасшедшая женщина опустила ремень в третий раз, пряжка разорвала Лестеру бровь. Юноша сдавленно вскрикнул и потерял сознание.
Очнулся он в больничной палате. Правый глаз открылся без проблем, перед левым стояла чернота. Лес понял, что голова его перебинтована. Тупая, навязчивая, как овод, головная боль одолевала его, он почувствовал дурноту, потянувшую его обратно в беспамятство. Перед его мысленным взором встало перекошенное лицо тетки, медная пряжка, опускающаяся на лицо - последнее, что он упомнил. Ему вдруг стало обидно: ехал домой, здоровый и бодрый, вез тетке вкусный пирог, и вот... Вдруг молнией пронеслась мысль: Ринки! Он же от них ехал! Как они там, долго ли он здесь валяется? Они ведь могут подумать, что он их бросил!..
Лес сделал попытку встать, но не смог перебороть дурноту, и рухнул обратно на подушку. Как из другого мира, до него долетел голос: "Сестра, сосед мой очнулся!". Раздались шаги, в поле зрения Леса появилось молодое миленькое женское лицо, обрамленное черными, как смоль, волосами. Оливковая кожа контрастировала с белизной халата.
-Лежи, рыжик, лежи. Тебе нельзя вставать. У тебя голова проломлена, осторожненько, рыжик.
-Сколько я здесь? - прошептал Лес.
-Третьи сутки, милый. Тебе операцию делали. Так что лежи спокойно.
-Что? Какую?..
-Голову латали. Отдыхай, Лестер.
Лес хотел спросить, что стало с тетей Нат, но уже не смог.
***
-Господи, да что же это творится! И это у нас в Сэнгамоне… Куда мы катимся?! - Оксетт держала в руках свежий номер газеты "Арминьюс". Ее глаза метали молнии.
-Что там случилось, мама? - спросили хором Ринки, влетая в комнату.
-Ну вот, стоило из командировки вернуться - ждут хорошие новости. Прочитайте, если хотите.
Морин взяла протянутую газету.
"ЮНОША СТАНОВИТСЯ ЖЕРТВОЙ ОПЕКУНШИ.
Вчера в доме Натали Шерман, 49 лет, произошла трагедия. Женщина, страдавшая, как показала врачебная экспертиза, серьезным психическим недугом, избила до полусмерти своего племянника Лестера Шермана, вернувшегося после ночевки у друзей. Лестер, 18 лет, находился под ее опекой после того, как его мать, скандально известная шоу-девочка и телеведущая Оливия Шерман, отказалась от родительских прав. Юноша получил тяжелые травмы черепа, сопровождавшиеся сильными гематомами. Сейчас, благодаря своевременной операции, проведенной нейрохирургами Мемориальной больницы Мэджик-Сити, его жизнь вне опасности."
-Да что с вами, Ринки? - спросила Окс, с тревогой глядя на побелевшие лица дочек.
-Мама, этот Лес Шерман вернулся после ночевки от нас...
-Что-о?
-Да, мы случайно познакомились, он вечером ехал мимо на велосипеде, остановился, мы с ним подружились, он очень хороший, мама, правда!.. Орхидеи нам подарил… - сбиваясь и перебивая друг друга, Ринки поведали только что вернувшейся Оксетт историю своего знакомства с Лесом. Потом они приволокли магнитофон и прокрутили ей песню, которую вместе записали.
Оксетт обуревали разные чувства. Удивление, радость, что у ее дочек появился друг, досада и возмущение, что этот друг попал в большую беду. Тем временем, Ринки глядели на Окс с отчаянием. Наконец, Морин произнесла:
-Мамочка, мы тебя не очень огорчили?
Окс наконец поняла, что девочки приняли ее молчание за гнев. Она обняла их за плечи.
-Ринки, что вы, мне на вас не за что сердиться! Просто я... не ожидала, что так сложится. Я сейчас же поеду в больницу к этому пареньку.
-Тогда мы сейчас, напишем ему письмо. Возьми с собой чего-нибудь вкусненького для него! Он ведь поправится, ма, правда? Жаль, мы не сможем с тобой поехать! Ма, передай ему, что мы его любим, чтобы он выздоравливал быстрее! - тараторя, девочки исчезли в своей комнате, минуты через две они вручили Окс записку для Лестера.
***
Лестер опять очнулся. Открыв правый глаз, он воззрился в потолок, на котором горел отблеск закатного солнца. Тут он уловил движение рядом со своей кроватью, но, скосив глаз до предела, все же не разглядел, кто там есть. Тогда он осторожно повернул гудящую голову.
Рядом с его койкой сидела красивая молодая... нет, уже отнюдь не молодая, вон проседь в волосах - женщина, и смотрела на него.
-Здравствуй, Лес. - сказала она - Ты выглядишь, как будто упал с велосипеда.
-Здравствуйте... - говорить было намного легче, чем в первый раз, правда, горло сильно пересохло, и голос получился какой-то деревянный - Простите, а кто Вы?
-Я мама Ринки. Принесла тебе весточку от них. Они просят передать, что любят тебя и ждут-не дождутся, когда ты поправишься, чтобы записать вместе с тобой что-нибудь из репертуара "Куин".
"Странно... Бред, а какой явственный... Наверное, тетя Нат все же переусердствовала..."- отстраненно подумал Лес. Как бы прочитав его мысль, женщина улыбнулась и, потянувшись вперед, что-то вложила в его руку.
-Я не мираж, Лестер. Скоро тебе снимут повязки, тогда прочитаешь. Это письмо от них. Поправляйся скорее, я очень рада, что у моих дочек есть ты. Я сейчас пойду, вон сиделка уже на меня волком смотрит, а ты будь здоров! Мы будем о тебе заботиться!
Она потрепала Леса по руке, в которой был зажат синеватый сложенный вчетверо листок бумаги, и поднялась. Лес улыбался. "Мы будем о тебе заботиться… Заботиться... Вот здорово..."- думал он. Но мысль о том, что это все же бред, не оставляла юношу. В его состоянии полудремы - полубеспамятства это было и неудивительно. Он стиснул пальцы, насколько мог, и ощутил в них похрустывание бумаги. Удовлетворенно улыбнувшись, Лес спокойно уснул.
Прошло еще две недели. Оксетт раз в три дня навещала Леса. От нее он узнал, что тетя Нат лежит в клинике у Ника Либстера, и что надежд на выздоровление у нее, в отличие от Леса, почти нет. В конце второй недели Окс принесла ему бумагу о том, что муниципалитет Мэджик-Сити признал его самостоятельным и не нуждающимся в опеке. К этому времени юноше сняли повязку с глаза и разрешили ненадолго вставать с постели. Конечно, Лес обрадовался этому известию, но к радости примешивалась грусть и жалость к тетке, которая уже никогда не выйдет из сумасшедшего дома. Он поделился этим с Оксетт. Та ничего не ответила и перевела разговор на другое.
Каждое свое посещение она приносила Лестеру короткие письма от Ринки, написанные неразборчивым почерком на синеватых тетрадных листах. Вечерами юноша перечитывал их все, от первого до последнего, вскоре он знал их почти наизусть. Он досадовал на то, что не может удрать из больницы, опять увидеть своих подруг.
Как-то утром, когда Лес уже достаточно оправился и окреп для того, чтобы большинство времени ходить, а не лежать, в двери палаты появилась молоденькая чернокожая сиделка Элен Гаррик, сильно ему симпатизировавшая, неся в руке радиотелефон.
-Пляши, рыжик!
-Уже пляшу, Элли. А что?
-Тебя к телефону, приятный женский голос. Передай, что я ревную.
Недоумевая, Лес взял трубку.
-Алло?
-Здравствуйте, мистер Шерман. Надеемся, что ваши раны заживают. - произнесли на другом конце линии хором. Сердце Леса стукнулось в район кадыка и плавно ушло в пятки. Он открыл, было, рот, но понял, что из этой затеи - ответить в трубку сию же секунду - ничего не получится. Сглотнув и справившись с волнением, он выдохнул, наконец:
-Ринки!
-Привет, огнегривый пострадавший! Как ты там? Скоро выпишут тебя?
-Не знаю, в лучшем случае - недели через две. Как вы поживаете?
-А как по-твоему? Только, можно сказать, познакомились с человеком, а он - возьми да и влипни в историю... Лес, ты нам нужен. Мы без тебя очень скучаем. Каждый вечер слушаем нашу "Опасность в воздухе"...
-А я каждый вечер читаю ваши письма. Наконец-то мне тоже кто-то пишет, и не один, а сразу двое. Вдвойне приятно.
-Лес, если тебе это нужно, мы будем писать каждый день, только выздоравливай, хорошо? – от озорного тона, в котором девочки начали разговор, ничего не осталось, в их голосах чувствовалась печаль и сострадание – Ты извини, что мы раньше не звонили: у вас на этаже обычно очень сердитые дежурные сестры, нас отшивали, говорили что ты не встаешь. Только сейчас разрешили пообщаться. Да, и еще - наверное, завтра к тебе зайдет наш папа, он о чем-то хочет с тобой побеседовать.
-Девчонки, может, подождем? Зачем ему беспокоиться, у него, наверняка, и без меня дел невпроворот.
-Вот поэтому он и не пришел раньше. Ну ладно, отдыхай, Лестер. Выздоравливай, не забывай своих Ринки. Целуем тебя.
-И я вас также. Пока!
Наутро следующего дня в палату Леса зашел высокий статный человек, внешность которого была Лесу знакома по обложкам журналов и телепередачам.
-Добрый день, Лестер! Я отец Эрин и Морин.
-Добрый день, мистер Либстер, сэр! Мне, право же, неловко... - юноша приподнялся на подушках, но Ник остановил его.
-Слушай, Лес, давай без церемоний. Зови меня Ником, я еще не настолько стар, чтобы именоваться мистером или сэром. Тем более, я тебе очень обязан.
-Чем, мис… простите, Ник?!
-Тем, что ты стал другом моих девочек. Должно быть, у вас с ними сильная симпатия с первого взгляда. Только о тебе сейчас и разговоров.
-Ник, скажите, а как там моя тетушка? Миссис Либстер сказала мне, что ей очень плохо.
-Увы, Лес. Она очень агрессивна, детально обследовать ее я смогу только когда ей снимут этот кризис.
-Как Вы думаете, у нее есть шанс выздороветь?
-Честно говоря - боюсь, что нет. Насколько я понимаю, болела она уже давно, несколько лет, а может быть, и десятков лет. Видимо, ее когда-то сильно угнетали, подавляли, это и стало основной причиной. А сейчас у нее не прекращается сильный психоз и, боюсь, пока что единственное, чем я могу ей помочь - это уколами успокоительного.
Леса это известие опечалило.
-Понимаете ли, Ник, она же меня воспитала, как бы там ни было, я ей благодарен. Прошу Вас, если только есть хоть маленькая надежда - вылечите ее.
-Я врач, Лестер. Я обязан это сделать, можешь не переживать. Так вот, тут такое дело: Ринки сказали мне, что твоим заработком была продажа цветов.
-Да.
-К сожалению, до меня дошли сведенья, что твою оранжерею мисс Шерман сожгла. В связи с этим, я хочу узнать, какую оранжерею ты бы хотел вместо старой, и какую рассаду?
-Ой, спасибо, но это не стоит Вашего внимания. У меня кое-что отложено в банке, думаю, я сам справлюсь...
-Я так понимаю, ты откладывал на что-то серьезное. Кстати, на что, если не секрет?
-Я хотел бы поступить в Грэндтайдский университет на режиссерский факультет.
-Ого! Да, серьезный план. Снимаю шляпу. Но тогда, прости, я просто обязан тебе помочь: жизненные обстоятельства не должны становиться на пути таких замыслов. И еще, если ты думаешь, что моя помощь тебя хоть на йоту унизит - забудь об этом! В конце концов, это мои негодницы заставили тебя тогда остаться ночевать - куртуазное поведение со стороны незамужних молодых девиц, нечего сказать!
-Ник, дело в том, что я не особо и сопротивлялся. Просто ваши дочки - это действительно чудо. И если уж Вы здесь, я бы хотел попросить Вас рассказать о них. Мне кажется, что я знаком с ними чуть ли не с рождения. Почему бы всем людям не быть такими же добрыми и веселыми, как они. Наверное, тогда было бы гораздо меньше причин для горя...
-А я, в свою очередь, - ты ведь знаешь мою специальность, не так ли – хочу тебя попросить вот о чем. Ринки – домашние дети, им трудно понять, что это за штука, большой мир. Ты им уже начал помогать. И я у тебя в долгу…
Ник уселся на освободившуюся пару недель назад вторую койку и начал рассказывать. Он рассказал, почему Ринки родились сдвоенными, чем они очаровали его, старого холостяка - психиатра. Рассказал, как Окс научила их ходить, как они росли, учились, как он придумал затею с поездкой по Сэнгамону... Он, казалось, забыл, что перед ним всего лишь восемнадцатилетний юноша, почти мальчик. Лес слушал. Ему так хотелось знать о дамах своего сердца все. Теперь они становились ему еще ближе и понятнее. Он уже был уверен, что с их знакомством по-другому просто ничего и не могло произойти. Когда Ник закончил свой рассказ, Лес набросал на салфетке план оранжереи и написал список рассады и семян. Ник, уходя, серьезно, как равному, пожал ему руку.
Когда через три с небольшим недели Лес вернулся в опустевший дом тети Нат, в углу сада, на месте старой убогой оранжереи высилась новая, о какой Лестер не мог и во сне мечтать. Войдя внутрь, он обнаружил, что рассада розовых орхидей, транцетников и гладиолусов высажена с превеликой тщательностью, все ростки в меру политы и ухожены. Срезав несколько наиболее развившихся цветов, он упаковал их в пластиковую коробочку, сел на велосипед и поехал в дом с разноцветным корабельным фонарем над входом.
Солнце пекло вовсю, шоссе было запружено машинами, пляжники спешили окунуться в океан. Лавируя между автомобилями, Лес потратил на дорогу полтора часа вместо обычных сорока минут. Наконец, он остановился у подъезда дома Ринки.
Девушки как будто ждали звонка. Лестер только надавил на кнопку, а дверь уже открывалась, близняшки приветствовали его своими неповторимыми улыбками. Ринки тут же наперебой засыпали Лестера вопросами, он и не заметил, как оказался в гостиной на софе с чашкой кофе в руках. Ринки сидели рядом. Примолкли.
-Лес, а эти шрамы - они навсегда останутся? - спросила Морин.
-Какая разница? Шрамы - украшение мужчины, так или нет? - неуклюже отшутился юноша.
-На самом деле, разница для нас есть, и большая - как выглядит тот, кто нам нравится.
-Ринки, самое главное - глаз уцелел. Ничего, вот стану великим режиссером, заработаю пару лишних миллионов и сделаю себе пластическую операцию, если уж вы так настаиваете.
-Да при чем тут пластическая операция, Лес! - хмуро произнесла Эрин - Нам ведь совсем не это важно, глупенький! Мы что, сами лучше, что ли?!
-Девчонки, сейчас я, кажется, сделаю вам неуклюжий комплимент - Лес лукаво улыбнулся - За всю свою жизнь я не видел ни одной женщины красивее вас.
-Комплимент вовсе не неуклюжий, но скажи, кому интересен красивый двухголовый дракончик?
-Позвольте вас спросить, Ринки, вас давно шлепали по мягкой попке?
Девочки прыснули.
-А мы готовы! - сказали они хором и повернулись к Лесу тем самым местом, которое должно было стать объектом экзекуции.
Вместо ответа юноша поставил чашку на сервировочный столик, развернул их и привлек к себе. Их руки неуверенно обняли его. Лестер глянул в их бездонно - синие глаза, обрамленные длинными ресницами. На мгновение ему показалось, что одна сестра - зеркальное отражение другой. Оба личика были серьезны, губы подрагивали.
-Шутки шутками, Лес, а мы тебя просим - никогда больше не попадай в такие истории. - прошептала Морин и нежно поцеловала его в губы. Лес неловко попытался ответить ей, чувствуя, что сейчас, вот сейчас, что-то случится - или сердце остановится, или крыша поедет, или он проснется и опять окажется в больничной палате. Но ничего не произошло, были лишь зажмуренные глаза и ощущение мягких теплых губ на его губах. Потом он почувствовал движение рядом с собой, и к Морин присоединилась Эрин...
...Был уже вечер. Ринки, прикрывшись простыней, привстали, и Эрин включила торшер. Лес неподвижно лежал рядом с сестрами, безмятежно улыбаясь. Ринки повернулись к нему.
-Эй, очнитесь, благородный сэр!
Лес повернулся к ним.
-Странно, Ринки, я, конечно, предполагал, что это здорово, но это... просто выше крыши! - он прижался к девочкам и начал нежно ласкать их.
-Интересно, должно быть, ты первый человек на Земле, занявшийся любовью с драконом... - промурлыкала Морин.
-И поэтому самый счастливый человек на земле. Я, наверное, сделал вам больно?
-Это стоило того, что было потом. - Эрин покосилась на красное пятнышко на простыне - Не знаю, Мо, как ты, а я наконец-то ощущаю себя женщиной.
-Наверно, я тоже. - помолчав, согласилась Морин.
-И еще, Ринки... Я очень вас прошу более не называть себя при мне словом "Дракон". Я вам сейчас скажу одну очень важную штуку, и не думайте, что это просто комплимент. Так вот, глядя на вас, можно подумать что угодно, кроме того, что вы ущербны. Конечно, ваше тело необычно, но оно не мешает вам действовать, как нормальным людям, а кое в чем быть даже лучше большинства.
-Ой, а что это мы все такие серьезные?! Не грузись, Лес! Главное - мы вместе, и нам хорошо! - Ринки, рассмеявшись, обняли Леса - А насчет дракона - прости, больше не будем.
Внизу хлопнула входная дверь. Лес напрягся.
-Ты чего?
-Знаете, мне бы не хотелось расстраивать ваших родителей...
-Успокойся, это мама пришла, она сейчас пойдет на кухню, а мы в это время тихонько оденемся.
Конечно, одеться до конца и как следует прибрать кровать молодые люди не успели. Окс появилась на втором этаже минутой - двумя раньше времени. Она, разумеется, все поняла, но виду не показала. И лишь задолго после того, как пунцовый от смущения Лес поспешно ретировался, отказавшись от кофе - гляссе с ватрушками, а Ринки, пожелав родителям спокойной ночи, поспешили в ванную второго этажа отстирывать простыню, Окс заговорщическим шепотом сказала Нику:
-Спорим, я знаю то, чего не знаешь ты?
-Сдаюсь.
-Отгадай!
-Лес признался Ринки в любви?
-Почти угадал. Мне почему-то кажется, что сегодня наши дочки стали женщинами.
-Кажется?
-А ты внимательно на них смотрел? Они же светятся изнутри. А бедняга Лес убежал весь красный, как лангуст. Все отлично, Ник.
-Да, я тоже так думаю. - но по тону Ника было понятно, что дело обстоит совсем иначе. Хотя Оксетт этого и не заметила. Ника мучило гадкое предчувствие – холодное, мерзкое и страшное нечто, шевелящееся на самом дне души. Он и сам не понимал, откуда оно взялось, поводов, вроде бы, не было. Неясно было ему, откуда ждать беды, но шестое чувство, безошибочная интуиция, выработанная еще в незапамятные времена штурма Дарметта, говорила о том, что беда надвигается.
Прошло две недели. Ринки с Лесом записали еще три песни, самые любимые из репертуара "Куин". Теперь молодые люди старательно записывали по три - четыре варианта, выбирали лучший, подолгу репетировали, стараясь довести исполнение до совершенства. Особенно хорошо у ребят получился "Марш Черной Королевы" со второго альбома "Куин", исполненный в манере диалога. Лес ходил гордый, он стал поговаривать о том, чтобы послать пленку в какую-нибудь фирму звукозаписи. Ринки в ответ посмеивались, но, похоже, общие интересы еще больше сблизили их с Лестером. Как и он, девочки были весьма артистичными натурами, а совместные музыкальные упражнения являлись прекрасной возможностью для самореализации. Кроме того, Лес начал опять ездить в Арминий на рынок, цветы, высаженные Оксетт в его новой оранжерее, подросли. Кумушки - соседки Леса создали ему рекламу, как герою статьи в "Арминьюсе", хотя он и просил их особенно об этом не распространяться. Доходы Леса заметно возросли. Но счастье долговечно не бывает. Вскоре настал черный день - орхидеи, посаженные Оксетт, легли на ее гроб.
Однажды утром, проводив Ника на работу, Окс приготовила Ринки завтрак и решила сходить в магазин за продуктами. Магазин находился в километре от дома Либстеров по дороге в Мэджик-Сити. Окс решила пройтись пешком. Надев широкополую легкую шляпку, она вышла из дома, сказав дочкам, что будет через полчаса, и, не торопясь, пошла по набережной. В тот день было довольно ветрено, и за рокотом прибоя она слишком поздно услышала за спиной глухое урчание мощного мотора. Потом вдруг ее оглушил звук клаксона. Окс даже не успела испугаться. "Кадиллак - Флитвуд" 77-го года, у которого, как потом выяснилось, лопнула рулевая тяга, на скорости около восьмидесяти километров в час выскочил с шоссе на тротуар, и, поддев Окс на передний бампер, размазал ее о фонарный столб. Водитель "Кадиллака" был насажен силой удара на рулевую колонку и тоже погиб.
Ник узнал о смерти Оксетт от полицейского сержанта, заехавшего за ним в клинику. Вдвоем они примчались на место происшествия. Окс невозможно было опознать, ее личность была установлена лишь по фрагментам одежды, не успевшим пропитаться кровью, да по больничному пропуску - карточке, оказавшемуся в ее сумочке.
В эвакуаторской машине Ник сел рядом с черным пластиковым мешком, в котором лежали останки его жены, и впервые за несколько десятков лет зарыдал. Полиэтилен скрывал от него ту единственную женщину, которая любила его, которая сделала его счастливым, воспитала его дочерей... Такая живая, красивая, добрая, остроумная, максималистичная, любящая, любимая Оксетт - теперь уже окровавленный изуродованный до неузнаваемости труп. В голове не укладывалось... Как, почему - именно она? Что делать дальше? Как он сможет сказать об этом Ринки, ведь они еще ничего не знают? Ник чувствовал, что вокруг него безмолвно рушится уютный маленький мирок, тот мирок, который был создан им, Окс и Ринки. Ломалось что-то в душе Ника, сердце его твердило, нет, этого не может быть, это ошибка, это не Окс, вот сейчас они приедут в морг, и все выяснится, он вернется домой - и она, живая и здоровая, встретит его... Но разум холодно возражал - ты же знаешь, что все это самоуспокоение, ее больше нет. ЕЕ БОЛЬШЕ НЕТ!!!
В отчаянии Ник обнял траурный пакет и прижался к нему щекой…
...Окс хоронили в закрытом гробу. Собралось очень много народу. Ник машинально отметил про себя, что здесь был почти весь персонал Мемориальной больницы и его собственной клиники, свободный от работы. Многие женщины плакали. Приехал и восьмидесятидвухлетний профессор фон Далецки. Гроб Окс утопал в цветах, в его изголовье белели орхидеи, принесенные Лестером. Ринки и Лестер стояли тут же, рядом с Ником. Глаза Ринки покраснели от слез, Лес едва сдерживался. Отзвучали слова соболезнований, священник прочитал заупокойную молитву, гроб мягко опустили в могилу. Лестер огляделся. "Теперь она будет здесь всегда; здесь, где покойно и мирно, шумят волны близкого океана и покачиваются пальмы... Здесь ей должно быть хорошо.
Только, наверное, неуютно навсегда быть заколоченным в ящик и лежать на глубине два метра под землей. Впрочем, если Бог есть, он обязательно возьмет ее душу в рай." Лес задумался. В его понимании произошедшее было ужасной несправедливостью. Почему мерзавцы живут долго, а хорошие люди уходят так рано? Ведь Оксетт сделала столько хорошего - воспитала Ринки, была прекрасной женой Нику, да и за свое короткое знакомство с ним, Лесом, успела щедро поделиться с ним своею добротой. Почему же она должна была так жутко и безвременно погибнуть?
Лес бросил горсть земли в могилу. Слезы не было сил сдержать, они беззвучно, без всхлипа и плача, потекли из глаз. Это были первые похороны, в которых участвовал Лес - и ему казалось, что еще одного подобного испытания ему не вынести.
Ринки, выйдя вслед за Ником и Лесом с кладбища, разрыдались, прижавшись к отцу. Нику же никак не удавалось найти нужные слова, чтобы успокоить дочек. Неловко приобняв их, он постоял с минуту, затем отстранился.
-Едем домой, Ринки. Лес, ты с нами?
Лес кивнул, рукавом стирая слезы.
Они сели в старушку "Увертюру", и поехали в осиротевший дом Либстеров.
Молча, они зашли в дом и расселись за большим уютным столом в гостиной, за которым Окс и Ник устраивали чаепития по торжественным случаям. В печальной тишине была откупорена и выпита бутылка черного ликера, приготовленного Окс к какому-нибудь знаменательному событию. Вот и дождались... Ринки горько плакали, Ник как будто не видел и не слышал ничего. Лес, смущаясь (в жизни тостов не говорил!), встал, двумя руками сжимая пузатую рюмку ликера, и тихо заговорил:
-Простите меня, Ник, Ринки, не умею говорить… вот так… Но я только хотел сказать, что для меня миссис Либстер за то короткое время, что мы были знакомы, сделала больше, чем моя родная тетка за всю свою жизнь. Пусть ей будет земля пухом; видит Бог, она была очень хорошим человеком. Простите, правда...
Ринки подняли головы, их заплаканные личики просветлели.
-Лес, спасибо, ты очень хорошо сказал! Как хорошо, что ты сейчас здесь, с нами! – близняшки улыбнулись сквозь слезы. В этот момент Ник молча встал и направился к лестнице.
-Папа, ты не посидишь еще немного с нами? - спросила недоуменно Морин.
-Оставьте меня. - пробормотал Ник, и тяжело, по стариковски, ступая, поднялся на второй этаж.
В парализованной горем голове Ника царил хаос. Мысли мешались, ему казалось, что жизнь кончена, что со смертью Оксетт она развалилась, как карточный домик. Сердце жгла ревность – его дочери получили поддержку не от него, а от кого-то постороннего. Отчаянье черным потоком захлестнуло душу. Время от времени доктор - психиатр подавал голос, приказывая взять себя в руки, но Ник не мог, не имел сил подчиниться. В их с Окс спальне он рухнул на кровать и зарылся лицом в подушки.
***
Прошло немало времени, Ринки и Лес более-менее оправились от горя, чего нельзя было сказать о Нике. Он ушел из клиники, не вняв увещеваниям коллег. Характер его сильно испортился; он стал нелюдим, растерял большинство друзей, замкнулся в себе. Теперь он редко выходил из дома, разве только сделать покупки. И еще - он стал болезненно заботиться о Ринки, беречь их от различных напастей, которые, по большей части, были надуманны, чем иногда вызывал у них вспышки раздражения. Более всего сестер беспокоило то, что отец стал серьезно ревновать их к Лестеру. Ник постоянно напоминал о своем присутствии, когда Лес навещал девочек, не давая им побыть наедине, не отпускал Ринки в гости к нему, а сами они уйти не могли, так как не умели водить машину. Наступило лето, и Лес решил, наконец, осуществить свою голубую мечту - поступить в Грэндтайдский университет. Накануне отъезда в Грэндтайд он зашел к Либстерам. Дверь открыл Ник.
-Здравствуйте, Ник. Можно?
-Заходи. – сухо ответил Ник и посторонился.
Лес зашел в гостиную. Ринки выбежали ему навстречу.
-Привет, Рыжик! Ну, как ты?
-Уезжаю завтра.
-Как умонастроение? Хорошо подготовился?
-Да вот, вчера получил на курсах свидетельство. Вроде должны освободить от одного экзамена.
-Слушай, а перед занятиями еще приедешь?
-Скорее всего, да. Экзамены-то начнутся в июле, не будут же они продолжаться до сентября.
-Ну, ты - герой! Только, пожалуйста, пиши почаще, и вообще, не пропадай!
-Кстати, насчет пропаданий. Есть разговор.
-Давай!
-Короче... Ринки, я хочу на вас жениться. Вот. - выпалил Лестер.
Сестры вспыхнули, потупились. Повисла пауза. В конце концов, Морин взглянула на Эрин и тихо сказала, не обращаясь ни к кому:
-Я согласна...
-Я согласна! - отозвалась Эрин.
Лес шагнул к сестрам:
-Я так и знал, девчонки! Теперь надо поставить в известность Ника. Я с ним поговорю, вы не против?
Ник жарил тосты на кухне. Несмотря на свои огромные сбережения, он категорически возражал против найма прислуги и предпочитал делать домашнюю работу сам, отказываясь даже от помощи Ринки. Лестер вошел в кухню и кашлянул деликатно, так как Ник за шкворчанием масла не услышал его шагов. Ник обернулся.
-Мистер Либстер, я бы очень хотел серьезно с Вами поговорить. Вы не против?
Ник по подчеркнуто-официальному тону Леса сразу понял, о чем пойдет речь. Он давно ждал этого разговора, но готов к нему не был. Сердце стукнуло где-то в горле, Ник сглотнул и повернулся к Лесу. "Вот ведь черт! - подумалось ему - Никогда бы не подумал, что буду бояться разговора с каким-то мальчишкой!"
-Ну что ж; серьезно так серьезно. Я слушаю, Лес.
-Дело в том, что я хотел Вас просить о руке Ваших дочерей.
-Садись. Ты хорошо подумал?
Лес присел на край табуретки.
-Да, иначе я и не затеял бы этого разговора. Вы и они - единственные родные, по-настоящему близкие мне люди. Так почему же это Вас так удивляет?
-Да, это все так, но ты подумал о том, как ты будешь жить с ними, сможешь ли ты терпеть в своей жизни сразу двоих женщин? Ты подумал о том, что вы не сможете иметь детей? О том, что даже нормального секса у вас не будет?
-Ну, что касается секса, - Лес покраснел - у нас все с этим в порядке. А в остальном - у Ринки замечательный характер, так что думаю, это они будут терпеть меня, а не я - их.
Ник вскочил и стал ходить по кухне. Он убеждал Леса отказаться от его затеи, приводил массу аргументов против нее, но Лес, спокойно выслушивая тирады Ника, вежливо настаивал на своем. Отчаявшись переубедить юношу, Ник выдал фразу, за которую он впоследствии часто испытывал неловкость:
-Вот ты говоришь, жениться, а сам уедешь в Грэндтайд, поступишь в университет, встретишь там какую - нибудь нормальную девчонку...
-Ник, зачем Вы так? - Лес поднялся на ноги - Не думайте, что я не отвечаю за свои слова. Женщин лучше Ваших дочерей я не встречал, и не нуждаюсь ни в ком другом, кроме них.
-Ринки! Пойдите сюда! - позвал Ник.
Сестры вбежали на кухню.
-Девочки, Лес тут говорил со мной насчет того, что он хочет на вас жениться.
-Да, папа, и что ты скажешь?
-Пока я своего согласия дать не могу. Вам слишком еще мало лет, чтобы трезво принимать подобные решения, тем более, Лес уезжает в другой город, и если он поступит, то его отсутствие продлится лет пять - шесть. Так что и не мечтайте пока. Потом - возможно, но не сейчас.
-Но почему, папа? В конце концов, Лес же будет приезжать сюда. А если мы поженимся, нам комнату в кампусе дадут, правда, Лес? Хотя бы знать, что он - член нашей семьи, что мы все ему родные... Папа, пожалуйста, скажи «Да»!
-Ринки, я ясно выразился. Свадьба - это не плитка шоколада, все гораздо сложнее. Комнату в кампусе! Ха! Да на вас весь кампус сбежится смотреть, как на балаганных уродцев!
-Не сбежится. Скажи, хоть один человек, хоть один раз в жизни попрекнул нас нашей внешностью?
-Было дело… - усмехнулся Ник – Правда, довольно давно.
-Когда это?
-В роддоме. Сиделка у вас там была, шведка какая-то, крестом по голове ударенная… Ну и еще разок, когда вы на четвереньках под стол ходили.
-Ну, ты и вспомнил! Папа, ведь мы за свою жизнь общались со многими людьми, хоть и сидели в основном дома. Вспомни, как мы с мамой по Сэнгамону на машине катались, как на Фиджи летали, учителя к нам ходят регулярно. И никто и ни разу от нас не шарахнулся! – возразила Морин.
-Вот именно поэтому я и не хочу говорить вам «Добро пожаловать в реальный мир». До сих пор вам просто везло на нормальных людей. А в чужом городе, да еще и в общежитии, а не в родном доме, поверьте, сразу найдутся люди, которым соседство с вами будет… скажем так… не по душе. Вон, у Лестера спросите – каково это. А, Лес?
-Но мы же будем вместе! Даже если и начнутся какие-то трения, мы сможем за себя постоять.– ответил Лес.
-Знаешь что, Лестер? В будущем я обещаю благословить ваш брак, но сначала тебе все же следует отучиться, получить диплом, встать на ноги. У тебя с этим проблем не будет, я тебя знаю. Вам же на что-то жить нужно будет, на троих твоей стипендии не хватит. Наш дом – твой дом, так будет всегда. Но о вашей с Ринки свадьбе сейчас говорить рано.
Это был весомый аргумент, на который у Леса возражений не нашлось. Но существовала и еще одна причина. Ник, чей рассудок пострадал сильнее, чем могло бы показаться, хотел, жаждал, стремился не отпускать Ринки от себя ни при каких обстоятельствах. Он прекрасно относился к Лесу, но отдать ему дочерей не мог. Он понимал, что Лес может жить в их доме, но ревность, сознание того, что Ринки будут делить свою любовь между ним и кем-то еще, заставляли его ответить "нет". Кроме того, Ник втайне надеялся, что Лес действительно встретит в Грэндтайде нормальную девочку, и его притязания отпадут сами собой.
Попив с Ником и Ринки холодного лимонада с гренками, Лес поцеловал сестер, пожал руку их отцу и отправился домой. Он был зол на Ника, понимая истинные причины его отказа. Но что он мог поделать? Лес собрал чемоданы, проверил, не забыл ли он чего, позвонил в полицейский участок договориться о сигнализации в доме на время своего отсутствия, и лег в постель. Заснуть в эту ночь он так и не смог.
Утром аэробус "Галактика" унес Леса в Грэндтайд.
Прекрасная память и хорошая подготовка позволили юноше весьма прилично сдать вступительные экзамены и получить стипендию в триста сэнгов. В общежитии ему попался интересный сосед, медведеобразный бородатый молодой человек, как оказалось, отслуживший в армии два контрактных срока и прошедший небольшую заварушку с австралийцами на Такуаме, но при этом не потерявший тонкого чувства юмора и главное - могущий дать хороший совет в любой жизненной ситуации и "заговорить" душевную боль. Звали его Роб Юлин. Поселившись в общежитии режиссерского факультета, соседствовавшим с химиками, молодые люди вскоре знали друг о друге почти все. Роб, открыв рот, выслушал историю Ринки, помолчал, а потом сказал:
-Знаешь, Рыжий, если бы это рассказал мне кто-нибудь другой, я бы не поверил. А тебе скажу так: хоть я и убежден, что в этом мире все зло от женщин, тебе здорово повезло, хотя бы в том плане, что эти двое будут тебе действительно верными и преданными женами. Хотя ты, безусловно, смелый человек! Жениться сразу на двоих - это поступок, знаете ли...
***
5 июля 1987 г.
Грэндтайд.
Здравствуйте, мои любимые Ринки!
Поздравляю вас с днем рождения, очень скучаю и хочу вас видеть. Желаю здоровья, побольше радости и удач в жизни, поменьше хандры и скуки. Как вы там, как продвигается ваше заочное обучение? Как себя чувствует папа? Что нового в Мэджик-Сити? Не забросили ли вы занятия гитарой?
Что касается моих дел, экзамены я сдал, поступил и даже получил стипендию. Занятия начнутся с первого сентября, так что весь август я планирую пробыть дома, с вами. В общежитии у меня хороший сосед, я рассказал ему о вас, он очень хотел с вами познакомиться. Зовут его Роберт, он очень добрый, остроумный и интересный человек, по характеру немного похожий на вас. Наверное, мы приедем вместе, тогда я вас и познакомлю.
Девчонки, Грэндтайд - это совершенно фантастический город. Очень много старинных домов, интересная планировка, зеленый; Правда, народ здесь мне показался немного угрюмее, чем у нас. Странно.
Я уже облазил весь город, много нафотографировал. Высылаю вам свою фотографию на фоне военной гавани в компании с картонным адмиралом Монберри. Надеюсь когда-нибудь вытащить сюда и вас.
Засим заканчиваю, если надумаете писать ответ - пишите скорей, а то ваше письмо может меня уже не застать. Увидимся через пять недель, если не раньше. Любящий вас,
Лестер Шерман.
P.S. Привет папе Нику!
Лес.
***
...Абитура Грэндтайдского университета, в один прекрасный момент осознавшая, что они уже студенты, веселилась на полную катушку, чему способствовал и весьма демократичный режим проживания в общежитии. На многочисленных этажах трехсотметровых башен университетского здания гремела музыка, молодые люди танцевали, пили ром и эль, завязывались новые знакомства, девушки флиртовали с юношами… Короче говоря - веселье не знало границ. Лес и Роби, изрядно "приняв на грудь" рома с колой, сидели в общем холле, ведя задушевную беседу. Незаметно разговор зашел о жизненных целях и способах их осуществления. Друзья заспорили, их громкие голоса привлекли внимание других студентов. Еще пара человек подключилась к спору, каждый стремился высказаться, а алкоголь накалял страсти. Наконец, к группе спорящих подошел долговязый четверокурсник с химфака Сирил Коронелли, человек, обладавший на этаже большим авторитетом, и вполне заслуженно: он входил в пятерку студентов факультета, с которыми были уже заключены контракты на серьезные исследования. Сейчас он покачивался, так же как и большинство присутствующих. Послушав спор, он подошел к Лесу и, хлопнув того по плечу, сказал:
-Слышь, мелкущий, ты тут правильную вещь одну сказал... насчет жизненной цели. Наверно, я могу сказать, что первой цели я достиг... Пойди сюда на минуточку... Извини, я пьян.
Лес был наслышан об успехах Коронелли, кроме того, природная вежливость не позволила ему отказаться. Он отошел от спорщиков.
-Что ты имеешь в виду, Сирил?
Вместо ответа Сирил вытащил из кармана запаянную пробирку с белоснежным порошком.
-Во, видал?
-Это что, кокаин?
-Нет... Это - мегамон, понимаешь, очень сложный алкалоид... сырье для нового лекарства.
-Откуда он у тебя?
-Я его сам синтезировал... вчера... Моя первая цель в жизни. Овещ-ществилась.. то есть, ос...существилась. Знаешь, как долго бился? Почти два года. На, дарю. Еще есть, в лаборатории... Только не вздумай съесть, через полсуток ласты склеишь... И желаю, чтобы ты тоже достиг своего, ходячая фабрика грез... Удачи...
Возвращаясь к Роби, Лес механически засунул пробирку в карман.
***
Настало двадцать первое июля, день рождения Ринки. Накануне Ник забрал из спецателье костюм, сшитый для его дочек по индивидуальному заказу. Утром, получив подарок, девушки на радостях расцеловали отца и облачились. Костюм сидел, как влитой - примерки прошли не впустую. Кроме того, Ринки получили в подарок собрание готической литературы и пару новых видеокассет, за просмотр которых тут же и принялись. И пока они смотрели давно и сильно желаемый фильм "Последняя ночь "Титаника", рассыльный из городского супермаркета доставил заказанный еще неделю назад торт из мороженого. Ник на кухне развязал розовую ленточку, снял с грозящего растаять произведения кулинарного искусства крышку и некоторое время задумчиво глядел на торт, сидя на табуретке. Потом, видимо, решившись, он со вздохом встал, подошел к буфету и вынул из одного из ящиков бумажный пакетик. Аккуратно отрезав его уголок ножницами, он всыпал содержимое пакетика в полуфабрикат ванильного коктейля, стоявший в холодильнике. Потом Ник вставил стакан с коктейлем в кухонный миксер и пошел звать Ринки к праздничному столу...
После еды Ринки почувствовали себя нехорошо; их стала одолевать сонливость. Девушки едва добрели до кровати. Ник выждал минут двадцать, после чего вошел в комнату к своим дочкам. В руках его был фотоаппарат. Удостоверившись, что Ринки спят, как убитые, он уложил их на спину, привел в порядок покрывало, и некоторое время колдовал, нацеливая аппарат. Потом, спохватившись, он сбегал в гостиную, и вернулся с охапкой цветов...
***
...За окном комнаты Леса занимался рассвет первого августа. Они с Роби вскочили в шесть утра, ведь Лес еще не собрал вещи, а в планах Роба было съездить к родным в Сиу-Сити, в трех часах езды от Грэндтайда. В девять вечера они должны были сесть в экспресс "Виа-Сэнг" на Южном вокзале и отправиться в Мэджик-Сити. Роби по-армейски молниеносно оделся, и, сказав полусонному Лесу, "Я не прощаюсь!", исчез. Лес, поборов дремоту, стал собираться в дорогу, как вдруг на пороге вновь появился Роб, протянул Лесу конверт, и опять исчез в направлении лифта. Лес, даже не успев поблагодарить друга, посмотрел на адрес, написанный четким мужским почерком. Он удивился - обратный адрес был Ринкин, но отправителем значился "Н. Либстер". Это обстоятельство взволновало Леса, он разорвал конверт. Оттуда выпала фотография, больше внутри ничего не было. Лес взглянул на фото и обмер.
Он увидел на фотографии часть спальни Ринки, комнаты, которую он успел узнать, как свои пять пальцев. На широкой кровати, в окружении букетов цветов, в темно - синем костюме, которого Лес никогда не видел, лежали его Ринки. Глаза их были закрыты, лица - спокойны. В ногах кровати стоял Ник, опустив голову, со скорбным лицом. На обороте фотографии Лес прочел следующее:
"Лес!
Ринки больше нет. Они умерли от обширного инфаркта. Я, наверное, в ближайшее время продам дом и куда-нибудь уеду. Не приезжай сюда, очень тебя прошу. Искренне твой, Ник Либстер."
***
Несколькими днями раньше, с утренней почтой в дом Либстеров пришло письмо, адресованное Ринки. Девочки, очень обрадовавшись, увидев обратный адрес, "Грэндтайд, до востребования, Л. Шерман", поднялись в свою комнату, чтобы там прочитать его. Они уселись в глубокое кресло у окна, и Морин извлекла из конверта листок тетрадной бумаги, на котором было всего несколько строк. Прочтя письмо, сестры переглянулись. Эрин растерянно спросила:
-Мо, он нас бросил?
-Похоже, да. - голос Морин дрожал. Эрин взяла письмо у сестры и внимательно перечитала.
-Мо?
-Да, Эри.
-Мне кажется, это не он писал.
-Не строй иллюзий...
-Это ты не строй. Посмотри-ка! - Эрин указала на букву "кью" в слове "Quite". Морин кивнула.
-Тебе не кажется, Мо, что наш папа начал плести некие интриги? Вчера утром ему риэлтор еще звонил… Гнусавый… «Эта вилла в Арминии мистеру Либстеру очень понравится! Очень дешево!» - Эрин потешно передразнила абонента.
-Вот теперь начало казаться... Только не пойму, зачем ему это надо. Посмотри штемпель на конверте.
Морин повертела в руках конверт.
-Штемпель, похоже, действительно грэндтайдский. Но это еще ни о чем не говорит. Пойдем-ка, поговорим с папой.
Ник сидел со стаканом коктейля на веранде, выходящей на море. Ринки подошли к нему, и Эрин сказала:
-Папа, с каких пор ты подделываешь письма?
-О чем вы, девочки? - Ринки, прекрасно чувствовавшие людей, видели, что Ника взволновал их вопрос, хотя он постарался сохранить бесстрастный вид.
-Мы вот об этом письме. Зачем тебе понадобилось, чтобы мы думали, что Лес нас бросил? И вообще, тебе не кажется, что в последнее время начали твориться странные вещи? Мы не получили ни одного письма от Леса с момента его отъезда, хотя он обещал писать почаще, а он держит свои обещания. И зачем, кстати, ты молчком затеял внезапную покупку виллы в Арминии? Нам и здесь хорошо!
-Я думаю, что вы просто наивные дети, идеализировавшие мальчика, который вам понравился. Может быть, он только и ждал момента, чтобы от вас избавиться. Я так понимаю, что он написал вам об этом - хорошо хоть так. Мог бы вообще не ставить вас в известность. А про Арминий – неуютно мне в этом доме, я решил его продать. Там и терраса с видом на море, и бассейн с пресной водой…
-Два момента, папа. Мы помним, что ты неплохо пишешь разными почерками. А тут - вот какая неувязка - письмо вроде написано почерком Леса, но почему-то одна буква "Кью" твоя фирменная. И кстати, почему мы узнали о том, что мы собираемся куда-то переезжать, не от тебя, а из телефонного разговора с риэлтором?
-Ринки, вам не следует говорить со мной в таком тоне. Вы несете чушь, полную ерунду, я больше не желаю ее слушать. Ну-ка, марш отсюда!
Поднявшись к себе, Ринки поплотнее закрыли дверь, и Эрин сказала:
-Мо, я думаю, что проще всего взять телефонную книгу, выяснить телефон режиссерского кампуса в Грэндтайде и звякнуть Лесу, когда папы не будет дома.
-Звучит хорошо, но когда еще его не будет дома? Экзамены у Леса должны были закончиться уже полмесяца назад, скоро он сам приедет.
-Ну вот, еще лучше. Если он действительно приедет, значит, наш папа попался. Но если мы переедем в Арминий…
-Не понимаю, зачем он это затеял? Если письмо, конечно, написал он, а не Лес.
-Типун тебе на язык, сестричка! - сестры улыбнулись друг другу.
Случай представился тем же вечером; Ник уехал в Мэджик-Сити, там проездом на один день оказался его старинный знакомый. Ринки, не тратя времени, спустились в гостиную, где на журнальном столике пылился фолиант "Телефонный справочник. Весь Сэнгамон." С нетерпением сестры открыли книгу и отыскали раздел "Университеты". Страница с телефонами Грэндтайдского университета была аккуратно вырезана.
-Эри, я полагаю, что это все доказывает. Можно особенно не волноваться. И в Арминий мы не поедем!
-Не поедем! Мо, я хочу его слышать. Прямо сейчас...
Девушки попытались связаться со справочным бюро Грэндтайда, но оператор сообщил им, что линия повреждена. Тогда сестры набрали другой номер.
-Алло, Норберт фон Далецки слушает. - ответили на другом конце линии.
***
Тайфун пришел внезапно, и явился полной неожиданностью для Леса, не слушавшего уже несколько дней кряду прогнозов погоды. Небо за пару минут затянулось непроницаемыми тучами цвета грязной половой тряпки. В триплексное оконное стекло ударились тяжеленные капли тропического ливня, а через считанные секунды за окном уже ничего не было видно, лишь тугие дождевые струи, заливавшие стекло до полного помутнения. Юноша собрал вещи, двигаясь, как робот, рассеянно глянул на часы, и, поняв, что до поезда еще четыре часа, сел в кресло и уставился в окно, куря сигарету за сигаретой...
...Примерно в это же время тайфун обрушился на скоростной поезд, идущий из Сиу-Сити в Грэндтайд. Машинист по трансляции извинился перед пассажирами за вынужденное снижение скорости. Роб Юлин, спешивший на другой поезд, в Мэджик-Сити, занервничал: перспектива опоздать стала вполне реальной.
Лес, вздохнув, посмотрел на часы - пора выходить. Он подхватил сумку и нащупал в кармане ключи. Дверь закрылась, щелкнул замок. Во рту стоял мерзкий горько-никотиновый привкус от уничтоженной пачки сигарет. Дождавшись лифта, юноша в плотной толпе счастливых галдящих студиозов спустился на первый этаж, бросил ключ от комнаты в прорезь на столе дежурного вахтера, и пробормотав что-то невразумительное на пожелание счастливой дороги, направился к входу в подземку, находившемуся рядом, прямо в вестибюле университета.
Хорошо, что на работу грэндтайдской подземки даже тайфун был не в силах повлиять. Через двадцать минут Лестер вышел под своды дебаркадера вокзала. По грязной стеклянной крыше лупил дождь, внутри гулял ветер, насыщенный водяной пылью. Поеживаясь, Лес на автопилоте подошел к табло отправления, узнал, откуда пойдет экспресс "Виа-Сэнг" и направился на посадку. Они с Робом, получив стипендию, решили проехаться с шиком и купили билеты в вагон - люкс. Проводник в ливрее приветствовал юношу с профессиональной вежливостью, но Лес этого попросту не заметил. Холод пронизал его, вкрадчиво сковал мозг и душу. "Что-то Роба нет... Жаль." - отстраненно подумал Лес. Тут до него дошло, что поезд Роба может запросто опоздать из-за непогоды.
-Простите, - обратился он к проводнику - Вы не в курсе, скоростные поезда сейчас ходят по расписанию?
-Не могу точно сказать, молодой человек. Скорее всего, они снижают скорость в такой тайфун. Вот наш поезд пойдет точно по расписанию. А что, Вы кого-то ждете?
-Да...
-Тогда не волнуйтесь. Если даже Ваш знакомый и опоздает из-за тайфуна, он получит билет из брони на следующий же поезд. Кстати, он делает меньше остановок, и прибудет в Мэджик-Сити на полчаса раньше нашего.
-Хорошо...
-Прошу прощения, молодой человек, могу ли я быть еще чем-нибудь Вам полезен?
-Мне нужна бутылка рокстонского вина и две таблетки реланиума или новрила.
-Хорошо, сэр, будет исполнено.
Ровно в девять вечера экспресс почти неслышно тронулся с места. Как только вагон выкатился из-под дебаркадера, за окном все поблекло, перетекло в серость, остались лишь струи дождя, под могучими порывами ветра временами летевшие почти горизонтально. Вой ветра и стаккато тяжелых дождевых капель по крыше и стенкам вагона вселяли в болевшее сердце Леса смятение.
Когда "Виа-Сэнг" исчез за стеной дождя в сгущавшейся вечерней темноте, под дебаркадер Южного вокзала, наконец, вкатился обтекаемый белоснежный скоростной поезд, в котором ехал Роб. Молодой человек выглянул в окно, увидел пустые пути, и понял, что безнадежно опоздал... Роби выскочил из вагона и ругаясь на чем свет стоит, бросился в кассовый зал.
"Виа-Сэнг" катил уже через пригород Грэндтайда, нещадно поливаемый дождем, окутанный облаком водяной пыли. Миновав границу города, состав увеличил скорость до своих обычных двухсот пятидесяти километров в час.
Лестер неподвижно сидел в удобном мягком кресле, уставившись в окно. Только сейчас, когда он уже ничего не нужно было делать, когда оставалось только ожидание, юноша, наконец, почувствовал, насколько страшным бывает иногда одиночество. Он попытался отвлечься от мыслей о Ринки - но куда уж там! Дождь за окном как будто немного ослабел, стали видны пролетающие мимо, как призраки, серые силуэты гнущихся под ветром пальм.
Деликатный стук в дверь вывел Леса из прострации; он открыл дверь.
-Ваше вино и новрил, сэр.
Лес принял из рук проводника поднос с бутылкой лучшего рокстонского урожая пятьдесят первого года, стаканом воды и блюдечком с двумя синими таблетками. Механически поблагодарив и расплатившись, юноша достал из бара высокий узкий стакан, и наполнил его почти до краев.
Густое ароматное красное вино поначалу немного согрело Леса, он почти с удовольствием допил бутылку, с последним глотком отправив в рот таблетки. Все, чего он хотел - это уснуть и избавиться от гнета ожидания и боли в сердце. Но сон не шел. Поезд выбирался из-под тайфуна, дождь прекратился, и теперь сквозь рваные быстро летящие облака стала проглядывать луна - узкий серп, напоминающий обгрызенный ноготь. Поезд по бетонному молу пересекал болотистые низины на подъезде к столице. Вдали была видна белая полоса - берег океана, еще не успевшего успокоиться после тайфуна. Лесу стало страшно - настолько голым и неприютным был фантасмагорический мир за окном. Успокаивающее начало действовать, но вместо сна оно в сочетании с вином ввергло Леса в состояние, близкое к наркотическому воздействию. Лес чувствовал, как его "Я" медленно отслаивается, выходит из тела, но душевная боль не проходила, наоборот, она усиливалась. Очень живо и ярко перед его мысленным взором предстали Ринки, их светлые радостные улыбки, он почти физически ощутил прикосновение их губ. Но тут - как поток ледяной воды на голову - опять вспомнился момент, когда он вскрыл письмо от Ника и увидел своих Ринки на смертном одре. В его воображении фотография услужливо ожила, он приблизился к девушкам, взял их за руку - рука была холодна. Вскрикнув, Лес очнулся - его рука сжимала металлический никелированный подлокотник кресла. Отдернув руку, юноша опять закрыл глаза - и увидел себя медленно едущим на велосипеде по приморской дороге, на которой стоял дом Либстеров. Лес поднял глаза, ожидая увидеть знакомый фасад, но на его месте вдруг оказались заросшие сорняками руины. Небо из лазурного медленно стало багровым, по лагуне гуляли грязные непрозрачные волны, пена на их гребнях была желтой. Лес почему-то знал, что это был и ЕГО дом, что теперь его нет, и его не вернуть и не построить заново. Некуда ехать, некуда идти, некого искать - кто живой был - того уж нет, а если кто-то и умудрился уцелеть - как, например, хитрый Ржавый Гвоздь - то и ему недолго осталось... Полсуток, около того. Через полсуток и он ласты склеит... Усмешка кривит губы - представляется морской котик, намазывающий собственные ласты "Супер-клеем"... Кто это сказал, от кого Лес уже слышал это выражение? Лес приоткрыл глаза - экспресс въезжал в Сити оф Сэнгамон. Над великим городом стоял туман, в воздухе носилась морось. Освещенные небоскребы представлялись объятыми пламенем. Как будто случилась атомная война... Силуэт города - как размытый негатив, черное небо, затянутое тучами, и пылающие здания... Коронелли. Сирил Коронелли, продвинутый химик - органик, достигший, по его словам, первой цели в своей жизни. Вот от кого Лес слышал это - "ласты склеить". Как может порошок, заключенный в стеклянную ампулу, быть целью жизни? Наверное, может... Все равно стремиться уже некуда, мир пылает и гибнет. Склеивает свои ласты. Или нет? Какие они у него? А, все равно! Тогда зачем он, пока еще живой Ржавый, куда - то едет? Долго ли еще? А вот поезд доедет до того места, которое раньше называлось Мэджик-Сити, и ему конец. А все же, почему он остался, почему он в этом поезде? Ведь все началось с того, что умерли Эрин и Морин Либстер, а после этого как же мог выжить весь остальной мир? Не мог! А, умерев, он, Лес, ляжет рядом с ними, и возможно, они встретятся вновь. Интересно, где? В облаках, в райских кущах, под землей, в хозяйстве Вельзевула? Хотелось бы знать, да и это невозможно, потому что, чтобы это понять, надо сначала превзойти премудрости перемещения души вне тела... А он - всего лишь человек, которому не положено, да и надоело жить. А Коронелли - хитрец! Выпьешь - через пол суток намажешь ласты клеем и перестанешь жить. Просто и изящно. А не выпьешь - сделаешь то же самое, но - неизвестно когда. Но ведь это недоразумение, все умерли вместе с Ринки, а он, почему-то, - неизвестно когда. Ну почему же - принял - и все прекрасно известно! Надо только принять. Рука шарит в кармане, досада какая, куда же эта хреновина запропастилась? А, вот она, около самого шва... Стекло хрустнуло на зубах - какой гадостный вкус, словно сгнили все бананы в мире. Впрочем, если мир гибнет, то что остается делать бананам? Это даже немного забавно... Только почему-то больно улыбаться. А, это же надо, порезаться ампулой! - Лес очнулся. За окном все еще стояла ночь, часы показывали начало первого. Во рту, смешиваясь с солоноватым вкусом крови из порезанной губы, стоял вкус сгнившего банана. Осознав, что же он наделал в бреду, Лес похолодел. Он вскочил, и, пошатываясь, зашел в смежную уборную. Для начала - сплюнуть осколки стекла, все, до единого! Прополоскать рот... Нет, это не поможет... Ой, как голова, зараза, кружится, сил нет на ногах устоять. Два пальца в рот, поскорее!! Спазмы сдавили горло, но рвоты нет. Странно. Попробовать еще раз! Ну же!
Лес стоял на четвереньках перед унитазом, стараясь, желая вывернуть внутренности наизнанку. Ничего не выходило... До Мэджик-Сити оставалось около одиннадцати часов.
...Счет времени был потерян. У Леса не доставало сил позвать на помощь, желание жить притупилось, почти исчезло. Лес смотрел на мир отстраненно, так, наверное, как это делают приговоренные к смерти накануне казни. Полунаркотическое забытье прошло, но видения из памяти мелькали с ужасающей рельефностью, неумолимо логичные, не похожие на сон, и столь же неумолимо безвозвратные. За окном опять понеслись огни, поезд подъезжал к очередной станции.
В дверь купе постучали. Поезд стоял у перрона, прямо напротив купе Леса приходилось ультрасовременное здание вокзала с огромной неоновой надписью: "Добро пожаловать в Невада-Сити".
-Войдите. - тихо сказал Лес.
На пороге стоял ливрейный проводник.
-Простите, сэр, Вы были бы не против попутчика? Компания возместит Вам разницу в стоимости...
-О Господи, да о чем Вы? Ни о каком возмещении не может быть и речи. Пожалуйста, я не против...
Проводник повернулся к кому-то, стоявшему в полутемном проходе, и сказал:
-Прошу Вас, святой отец.
В купе вошел человек лет тридцати пяти – сорока, в иезуитской сутане. Он был небольшого роста, полноватый. Квадратные очки делали его немного похожим на ученого, как их обычно рисуют в комиксах.
-Доброй ночи.
-Здравствуйте.
Иезуит поставил на незанятую полку небольшой старомодный кофр, и вынул оттуда книгу.
-Вы не против, если я включу ночник?
-Да-да, конечно.
Загорелась неяркая лампочка, попутчик Леса открыл книгу и углубился в чтение. Лес немало удивился, увидев, что книга - вовсе не Библия, а монография по органическому синтезу.
Экспресс вновь набирал скорость, проносясь сквозь пригород Невада-Сити. Извинившись перед клириком, Лестер зажег очередную сигарету, но после первой же затяжки его скрутил сильный приступ кашля. Сигарета покатилась на пол, молодого человека согнуло пополам. Изо рта потянулась вязкая капля слюны.
Устыдившись, Лес поднял сигарету, затушил ее в пепельнице, и вытер губы. Иезуит внимательно смотрел на него поверх очков.
-Сэр, с Вами все в порядке?
-Да... Да, почти.
-Простите мою навязчивость, но у Вас больной вид. Могу я быть Вам чем-нибудь полезен?
-Не обращайте внимания, святой отец. - попытался улыбнуться Лестер - Перекурил и немного перебрал вина.
-Радость или печаль?
-Печаль... - вздохнул Лес и добавил: - По безвозвратному...
-Личная потеря?
-Очень личная. И, похоже, последняя. Последняя...
Это было произнесено с такой неподдельной скорбью, что серые глаза клирика за стеклами очков округлились. Некоторое время оба молчали. Наконец, иезуит прочистил горло и спросил:
-Почему Вы сказали “последняя”?
-Потому, что жизнь кончена. Умерли все мои самые близкие люди. Получается, я никому не нужен на этой земле, в том числе и себе самому.
-Может быть, я покажусь банальным, но Вы нужны Богу, молодой человек! И нужны Ему живым. Даже если у Вас нет родных, неужели Вы думаете, что Ваш гипотетический уход из жизни никто не будет оплакивать? Зачем так плохо думать о своих ближних?
-Я был бы очень рад, если это действительно так.
-Представьте себе, даже самые богомерзкие люди, уходя из жизни, заставляют других скорбеть. А у Вас наверняка есть друзья! - голос клирика из мягкого, доброго вдруг сделался стальным.
-Были...- вздохнул Лес.
-А Вы хорошо подумали?
Лес устыдился только что произнесенного им коротенького слова. Как он мог забыть о Робе Юлине, который уже наверняка едет за ним вслед, об Элли Гаррик, юной чернокожей медсестричке, с такой любовью и заботой ухаживавшей за ним и сунувшей ему в карман лоскуток бумаги со своим телефоном, когда он выписывался из больницы?! А ведь он так ей и не подарил ничего, даже цветов не передал, не позвонил ни разу, хотя телефон переписал в записную книжку...
-Наверное, я сказал неправду, святой отец. У меня остались друзья, просто я о них забыл...- проговорил Лес.
-Ну а коли так, бросьте сейчас же эти завиральные мысли.
В ответ на эту проповедь Лес полез в нагрудный карман и вытащил помятую последнюю фотографию Ринки. Он протянул ее клирику.
-Вот.
-Боже мой... Боже мой! Кто эти девушки? Что с ними произошло?
-Это моя... мои невесты... Это одно существо. Они умерли. Инфаркт.
-Расскажите об этом, пожалуйста, мистер...
-Шерман. Лестер Шерман.
-Дональд Логан. Мистер Шерман, это не Николаса Либстера дочки?
-Они самые. Эрин и Морин Либстер. Вы их знаете?
-Понаслышке. Какое горе! Я неплохо знаком с их бабушкой... Она живет в Маргарита-Сити.
-С мамой Оксетт?
-Да, с ней. Только люди оправились от смерти миссис Либстер - и тут такой удар! Вы сейчас едете к ним?
-Я еду домой, в Мэджик-Сити, из Грэндтайда. Может быть, еще застану их отца, он собирался продать дом и уехать. Впрочем... Не важно.
Говорить клирику про мегамон не хотелось. Дело сделано, пути назад все равно нет. А слушать душеспасительные проповеди иезуита как-то не хотелось. К тому же, Лес подумал о том, что, если Логан узнает о яде, он всполошится, потребует остановить поезд, Леса погрузят в вертолет, повезут в госпиталь... На глазах у всего экспресса... Стыдно, неловко...
Отвлеченный своими мыслями, Лес не услышал вопроса, заданного клириком.
-Что, простите? - переспросил он.
-Лестер, извините за бестактность. Пожалуйста, расскажите мне о Ваших покойных подругах, если Вам не трудно.
Лес через силу, неохотно выходя из вновь накатившего полузабытья, начал рассказывать, как он познакомился с Ринки. В лице отца Логана он получил внимательнейшего слушателя, рассказ пошел более оживленно. Логан слушал сначала просто с изумлением, ближе к концу оно сменилось повышенным вниманием. Когда речь зашла о письме с фотографией мертвых Ринки, клирик задал несколько уточняющих вопросов. Особенно его заинтересовало содержание письма от Ника Либстера на обороте фото. Когда Лес закончил, Логан еще раз всмотрелся в фото и, помолчав, задумчиво сказал:
-Когда-то один прихожанин из моей паствы был знаком с мистером Либстером. Тогда, судя по описанию, это был очень открытый, общительный человек. А Вам я со всей откровенностью скажу - Вы непременно должны разыскать мистера Либстера и взглянуть ему в глаза. Слишком много несообразностей в этой истории.
-Отец Логан, Вы хотите сказать, что...
-Пока я ничего не хочу сказать, Лестер, но я искренне хотел бы, чтобы Вы посетили его и выяснили, что же произошло в действительности. Сделайте это обязательно, и для Вас, и для Ринки это необходимо.
-Для Ринки? Вы хотите сказать, для покоя их душ?
-Вовсе не уверен, что они мертвы. Похоже, их попытались попросту разлучить с вами.
Лестер уставился на клирика широко открытыми глазами. Вот Ромео недотравленный выискался! А если Логан прав, и Ринки живы?! Надо срочно что-то делать, чтобы выжить самому!
И в этот момент перед глазами Лестера стал сгущаться зеленоватый туман. Купе поплыло, предметы потеряли четкость, начали расплываться. Глаза сами собой закрылись, подбородок ткнулся в грудь...
Клирик решил не тормошить измученного рыжего паренька. Сон, как известно, лучшее лекарство от горя. Пусть поспит мальчишка, завтра он будет у цели, сможет во всем разобраться и выкинет из головы дурацкие суицидальные мысли. Дай ему Господь, чтобы его невеста, или невесты, оказались живехоньки.
С этими мыслями Дон Логан откинулся на мягчайшую подушку, закрыл книгу, до того лежавшую открытой на столике, и выключил ночник. У него самого день выдался суматошный и долгий, теперь не грех и вздремнуть.
***
Пробудился клирик ранним утром от естественного позыва. За окном начинался новый день, небо весело голубело, поезд мчал по прериям Новой Калифорнии. Вдали зеленел океан. Окончив утренний туалет, Дон вернулся в купе. Его обеспокоил вид попутчика: бедняга, весь изогнувшись, сидел в кресле, он был смертельно бледен, голова безвольно свешивалась на грудь, а изо рта текла слюна. Почувствовав неясную тревогу, Дон Логан бросился к Лесу и встряхнул его за плечи... Парень почти не дышал, голова его безжизненно мотнулась и запрокинулась назад. И тогда Логан разглядел в уголках синеватых обветрившихся губ Леса скобки бело-зеленой пены. Пульс был нитевидный, прощупывался с трудом. Силой Дона Логана Бог не обидел, клирик рывком поднял повисшее мешком безжизненное тело своего ночного собеседника и уложил его на полку, расположив рыжую голову на подушке со всем возможным бережением. Потом надавил кнопку вызова проводника и не отпускал ее, пока дверь купе не открылась. В проеме показалась встревоженная физиономия ливрейного:
-Что-то случилось, сэр?
-Что ел и пил вчера вечером этот молодой человек?
-Он заказал бутылку рокстонского и две таблетки новрила.
-Больше ничего, Вы уверены?! У него сильнейшее отравление! Немедленно остановите поезд и вызовите вертолет реанимации!! Счет на минуты!
Проводник, ни слова не говоря, кинулся в свое купе. Логан вновь повернулся к Лестеру. Быть может, у мальчика индивидуальное невосприятие новрила? Или вино в смеси с успокоительным дали такую реакцию?
Хруп!
Под подошвой ботинка Дона раскрошилось что-то стеклянное. Ампула? Час от часу не легче! Что, парнишка наркоманит? Наркотики и спиртное - две вещи несовместные... Логан поднял с пола останки ампулы, поднес осколки к самым очкам и прочел на измятой этикетке:
“МЕГАМОН. 20%”
В этот момент отравленный захрипел.
Лестера вырвал из беспамятства жуткий спазм тошноты. Захрипев, юноша оторвал голову от подушки, и тут же понял, что встать он не может. Он весь был в липком поту, слабость сковала тело, оно почти отказывалось служить. Отец Логан стоял над ним, напоминая скалу.
-Отец... Логан!..- только и смог прохрипеть Лестер. Клирик нагнулся к нему.
-Тошнит?
-Да...
-Это ваше? - спросил Дон, поднеся осколки ампулы к самому носу Леса.
-Нет... То есть, да, конечно. Да, это мое. - взгляд юноши, наконец, сфокусировался, хрипы прекратились.
-А где содержимое?
-Я его принял.
-А Вы хоть знаете, что Вы приняли?
-По-моему, это яд или что-то в этом же духе.
-Да, это яд. По мирской специальности я врач - токсиколог, поэтому знаю, что такое мегамон. И, наверное, я смогу Вам помочь.
-Скорее всего, я не доживу до Мэджик-Сити.
-Когда Вы приняли мегамон?
Лес наморщил лоб:
-После полуночи, где-то между Сити оф Сэнгамон и Невадой.
-Тогда о'кей. Сколько здесь было порошка?
-Примерно половина ампулы.
-Даже если это был мегамон повышенной степени очистки, в чем я сильно сомневаюсь, у Вас в распоряжении оставалось, по меньшей мере, еще около четырнадцати часов. Нужно снять Вас с поезда и отправить в больницу... Поезд приходит в Мэджик в одиннадцать утра. Сейчас десять тридцать две. Успеем, даже если вертолет не прилетит. Ну Коронелли, ну идиот!!!
Подобное определение гордого собою химика, прозвучавшее из уст иезуита, вызвало у Леса слабую улыбку.
-Вы знакомы с Сирилом?
-Сталкивался с ним по работе не далее, чем неделю назад. Сейчас он работает по контракту в Невада-Сити. Прожужжал мне все уши с этим мегамоном. Я тут немного подумал на досуге, и от нечего делать выяснил, что есть вещество, способное нейтрализовать его действие на человека. Тоже алкалоид, выжимка из лимонницы, можно синтезировать в провизорской хорошей аптеки. Спокойно, Лес, еще поживем!
Солнечный свет, бивший в незанавешенное окно, причинял Лесу боль. Он закрыл глаза и его скрутил новый приступ.
В этот момент в купе постучал проводник.
-Что, получилось вызвать вертолет? - спросил Логан.
-Я дозвонился до медицинской авиаслужбы, там говорят, что вертолет забарахлил... Как он, живой? Через четверть часа - Мэджик-Сити, я вызову карету скорой помощи прямо к вагону.
-Будьте добры.
Проводник вышел. Логан склонился над Лесом.
-Лестер, Вы можете встать?
-Вряд-ли... Попробую.
Лес, прилагая все усилия, оторвался от подушки и сел.
-Мне нужно в туалет.
Логан подставил юноше плечо и, обхватив его рукой, потащил к двери туалета. Леса вывернуло слизью. Спазмы продолжались, несмотря на то, что выходить уже было нечему. В конце концов, Лес почувствовал ощутимое облегчение, он даже смог самостоятельно добрести до своей полки. За окном уже мелькали дома Мэджик-Сити, до остановки оставались считанные минуты.
Проводник вернулся. На его лице читался испуг.
-Сэр, я связался со скорой помощью, они сказали мне, что в районе вокзала сильный затор, они смогут приехать только через час.
-Дьявол! - воскликнул Логан, вновь вызвав у Леса улыбку - Скажите, а Вы хорошо знаете местность в районе вокзала? Нет ли там поблизости аптеки?
-Я знаю... Есть аптека, хорошая, в полутора кварталах от вокзала - проговорил Лес.
-Дойти сможете?
-А что делать?
В это время поезд, наконец, затормозил. Отец Логан взял в левую руку свой кофр, повесил на плечо сумку Леса, и приговаривая: "Пропустите, пожалуйста, прошу извинить!", поволок отравленного к выходу. Они вышли на перрон. Сквозь застившую взор пелену Лестер смотрел на встречающих, здоровых и радостных людей. И вдруг он встрепенулся - к ним бежал Роби! Человек, о котором Лес бессовестно забыл, и которого был так счастлив увидеть сейчас.
-Что с ним? Я его друг. - с ходу спросил Роб у Логана.
-Отравился. Помогите мне, пожалуйста, его срочно надо дотащить хотя бы до ближайшей аптеки.
Вдвоем они потащили Лестера через вокзальную площадь. Ноги Леса заплетались, иногда он просто был вынужден виснуть на плечах своих спутников. Временами он поднимал глаза и говорил им, куда идти дальше. Со стороны казалось, что двое ведут совершенно пьяного третьего к месту заслуженного отдохновения. Ими заинтересовался полицейский, но Роб в двух словах объяснил ему, в чем дело. Полицейский тут же вызвал по рации патрульную машину. Логан, Роби и Лес сели в нее, и машина, ревя сиреной, по запруженным толпой тротуарам начала прокладывать себе путь в обход грандиозного затора к аптеке.
Аптека была закрыта по случаю воскресного дня. Правда, на счастье она оказалась дежурной. Леса опять скрутило, Роби буквально в последний момент перехватил его поперек туловища. Логан тем временем позвонил в дверь. Дверь открылась, в проеме ее стоял толстый мужчина с отвислыми щеками.
-Нам срочно нужен провизор.
-Я провизор. Что Вам угодно?
-Человек сильно отравился алкалоидом группы кураре. Нам срочно нужно двадцать миллилитров лемонема для внутривенных вливаний, шприц и игла. Поторопитесь, пожалуйста.
-Стоп-стоп-стоп! Лемонем приравнивается к наркотическим веществам. У Вас, надеюсь, есть рецепт?
-Вы не поняли. Человек пол суток назад по ошибке принял мегамон. Вы - его последняя надежда.
-Я не хочу неприятностей с властями...
Логан беспомощно оглянулся. Оказывается, полицейская машина еще не отъехала, более того, полицейский - водитель внимательно прислушивался к диалогу Логана с провизором. Услышав ответ провизора, он вышел из автомобиля и направился к аптечным дверям.
-Господин провизор, я сержант Хорки. Немедленно впустите этих людей и дайте святому отцу то, чего он просит. А иначе у вас действительно начнутся крупные неприятности с властями.
Укол сделал сам провизор. Лестер лежал в служебной комнате на тахте, рядом с ним были Дон Логан и Роби. В дверях застыл сержант Хорки. Последнее, что услышал Лес, валясь в забытье, было:
-Слава Всевышнему! Не остави нас, Господи, в трудный час. Успели! Теперь все в порядке.
Когда Лестер отключился, Роби вновь спросил Логана:
-Святой отец, что с ним?
-Он получил известие, что его невеста умерла, и выпил мегамон - порядочную гадость, от которой и помереть можно, не ровен час.
-Кто умер?! Эти двойные девочки?
-Да, Эрин и Морин. Во всяком случае, их отец хочет, чтобы Лес так думал.
-Не понял...
-Понимаете, из того, что Ваш друг мне рассказал, можно сделать вывод, что они живы.
-Ну и гад же, в таком случае, их папаша...
-Скорее, ревнивый отец, думающий, что кроме него никто не сможет позаботиться о его странных дочках.
-А откуда у Леса яд?
-Вот это уже просто нелепость. Один студент - химик из Грэндтайда, наш общий знакомый, видимо, решил похвастаться и подарил ему ампулу.
Роб возмутился, узнав о поступке Коронелли, Логан, крякнув от заковыристой тирады, выданной бывшим воякой, от комментариев воздержался. Провизор давно удалился, уехал и сержант Хорки. За разговором незаметно бежало время. Снаружи быстро темнело, наступал вечер.
Лестер очнулся поздно ночью. Ему было хорошо, он снова чувствовал силы и бодрость. Открыв глаза, он увидел Роби, читающего книгу, и Логана, перебирающего четки.
-Привет! - сказал он.
-Привет! - улыбнулся в ответ Роби - Как ты?
-Лучше всех! Как будто ничего и не было.
-Слава Богу, Лестер, я очень рад. - сказал Логан, глядя поверх очков - Лемонем же не только нейтрализует всякую дрянь, но и здорово тонизирует.
Лес без всяких усилий сел на кушетке.
-Только имейте в виду, Лестер, через несколько часов Вы опять почувствуете себя несколько хуже, когда его действие закончится, но, слава Богу, это уже будет недолго. И никаких больниц не понадобится.
Расплатившись с провизором и поблагодарив его, молодые люди вышли в жаркую экваториальную ночь. Логан тихо сказал:
-Ну, ладно, извините, я, пожалуй, поеду дальше.
-А кстати, отец Логан, Вы-то сами куда направляетесь? - спросил Роби.
-Вообще-то я ехал в Маргарита-Сити, но теперь это не имеет значения.
-Отец Логан, я бы очень просил Вас остаться. - отозвался Лес - Вы как едете в Марджи - по делам или просто так?
-Признаться, особо срочных дел там у меня нет. Нужно кое-что выяснить в тамошней епархии.
-Тогда, если Вы действительно не очень спешите, пожалуйста, составьте нам с Робертом компанию. Я хочу, чтобы Вы были рядом со мной во время визита к мистеру Либстеру.
-О, я к Вашим услугам.
Такси мчало их по приморской автостраде. На востоке, над морем, занималась утренняя заря. Вдали показался дом Либстеров.
-Вон дом Ринки. - сказал Лестер, указав на него.
-Он отнюдь не выглядит покинутым. - заметил Логан.
Утром трое молодых людей направились на кладбище. Лес опять чувствовал легкое недомогание, лицо его было бледно, как полотно, правда, он изо всех сил старался не показывать вида. Вскоре компаньоны уже пили кофе в гостиной у Лестера. Отец Логан нарядился в бриджи и университетскую майку Роби, и совершенно перестал походить на клирика.
Леса не покидало щемящее чувство, что он не увидит на кладбище того, чего он так боялся - Ринкиной могилы. По дороге они наведались в дом Ника Либстера. Как и сказал накануне Логан, дом не выглядел заброшенным, обезличенным, выставленным на продажу. Фонарь с цветными стеклами по-прежнему висел над дверью. Вот только все окна были закрыты ставнями, и никто не открывал дверь в ответ на звонки.
Лес заглянул в щель гаражных ворот - машины там не было. Куда уехал Ник? Что вообще произошло здесь, пока Лестер был в Грэндтайде? Вопросы эти скоро должны были разрешиться.
Кладбище встретило их белизной надгробий и шумом пальмовых крон под дуновениями океанского бриза. Они быстро прошли по центральной аллее и свернули в сектор, где была похоронена Оксетт. Лес был убежден, что, если Ринки все же действительно умерли, то Ник похоронил их рядом с их приемной матерью. Вот и крест с надписью: ОКСЕТТ КАРРИНГТОН - ЛИБСТЕР, 1947 - 1987. Один. Одна могила. ВТОРОЙ МОГИЛЫ НЕТ!!!
-Я же говорил Вам, что не нужно отчаиваться, Лес. - сказал отец Логан - Пойдемте, я полагаю, что нам здесь больше нечего делать.
Лес положил на могилу Оксетт две белые хризантемы, купленные при входе на кладбище, и они пошли к выходу.
У поворота шоссе на подходе к дому Леса стоял старенький "Уния-Седан" с тонированными стеклами. Роби, Лес и Логан не обратили на него особенного внимания, проходя мимо.
-Девочки, меня, конечно, может подводить зрение, да и фото вы мне показали явно не ахти, но, по-моему, один из вон тех троих и есть ваш разлюбезный Лестер. - сказал Норберт фон Далецки, сидевший за рулем седана.
-Где, дедушка? - Ринки оторвались от опостылевшего иллюстрированного журнала. Они измучились от ожидания, от чувства неизвестности, от сознания того, что впервые в своей жизни поступили против воли своего отца. Правда, старый профессор фон Далецки оказался лучшим советчиком, какого только можно было себе вообразить. Когда Ринки рассказали ему по телефону о Лестере, о странном поведении Ника и о его ревности, старик немедленно примчался к ним на своем рыдване, и, не дожидаясь приезда Ника, оставив ему лишь длинную и нелицеприятную запись на ответчике, увез Ринки в мотель под Арминием, на берегу моря.
-Да вот же, перед самым вашим носом! - весело отозвался старый профессор.
-Точно, он! - Ринки вскочили, стукнулись головами в потолок, открыли люк в крыше и высунулись наружу:
-Эй, молодые люди, не нас ли вы ищете?
Лес остановился, как вкопанный, не веря ушам, и медленно обернулся, как бы боясь обмануться в своих ожиданиях. "Седан", люк в крыше, и из него выглядывают...
-РИНКИ! - крикнул он и бросился со всех ног к машине.

Москва - Одесса - Москва, 1994 - 2002 г.
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • «Ошибка МакДайна»
  • «Вне Времени»
  • «Серый Котенок»
  • «Первое «Прощай»»
  • «Южный крест пока за горизонтом»


  • Просмотрено: 3049 раз Просмотров: 3049 автор: Иван Кудишин 4-04-2010, 11:22 Напечатать Комментарии (0)